Недавно послушал одно очень интересное рассуждение известного раввина Маниса Фридмана. Его мысль была в том, что мы не никогда не должны винить людей за те последствия, которые вызваны их злыми поступками. Иллюстрирует он ее так: представьте себе убийцу, который стреляет в человека с намерением его убить, но тот выживает в силу случая. Раввин спрашивает, правильно ли считать первого убийцей, или нет? С его точки зрения ответ очевиден: этот человек убийца, просто не самый лучший.

Таким образом, проявив свою свободную волю, убийца сделал выбор: он выбрал убить человека, но финальное решение о последствиях его действий, и это самое важное, – принимается Богом. Если убийце удалось убить человека, то это означает, что человеку уже пора на тот свет. Если бы этому человеку еще нужно было пожить, то Бог не допустил бы его смерти и, например, отвел как-то пулю и пр. Как вы видите, тут предполагается полный контроль Богом над последствиями свободных действий, но моральную ответственность люди несут не за эти последствия, а за свои намерения и за сами действия. Из этого делается вывод, что мы никогда не должны винить людей за то, что их действия привели к какому-то злу, потому что все зло в мире происходит с полного позволения Бога. Выходит, что именно Бог виновен в этом зле и из этого нужно исходить в своем осмыслении всех жизненных ситуаций.

Подобные рассуждения о свободе и ответственности были популярны в дискуссии о проблеме зла в свое время. Джон Мэкки утверждал, что Бог мог бы сделать мир, в котором злые действия не приводили бы к ужасным последствиям и это сохранило бы свободную волю людей по той схеме, которая намечается Фридманом. Однако в этом случае мир был бы лучше. Это означает, что Бог не актуализировал наилучший мир, хотя должен был это сделать в силу суммы своих предикатов, из чего следует, что Бога не существует. Возражение на это обычно предписывают Ричарду Суинберну, мол, полная свобода воли предполагает наличие последствий применения этой свободы. Думаю, что это весьма праводоподобно звучит независимо от дискуссии о проблеме зла, поэтому рассуждение Фридмана даже на этом уровне кажется проблематичным.

Однако куда более интересное последствие мысли Фридмана в том, что у нас вырисовывается определенная картина Бога, моральные качества которого для нас совершенно случайны. Представьте себе, что абсолютно все зло в этом мире санкционировано Богом не в силу того, что у Него есть, например, какое-то деонтологическое ограничение на нарушение нашей свободы, но по каким-то независимым от этого причинам. Это кажется весьма последовательным для иудаизма, но совершенно невозможно, как мне кажется, для христианского воображения. В такой картине мира очень сложно видеть Бога любящим отцом из Евангельских притч, ведь может оказаться так, что по нашему пониманию блага Бог окажется гораздо хуже многих действительно добрых людей. Такая радикальная Его инаковость, кажется, ограничивает какое-то осмысленное построение отношений с Ним. Поэтому если в богословии исходить из возможности и даже фактического наличия этих отношений, то такой радикальный апофатизм иудаистического типа не кажется органичным, хотя и привлекает на уровне исключительно теоретической спекуляции об инаковости и непостижимости Бога.