Опять же, это возможно только в случае именно непроницаемости процесса, потому что если бы он был понятен, то была бы понятна и разница между теми, кто реально способен влиять на процесс, а кто – нет. Именно поэтому мир романа как бы требует подстраивания под всех, просто так, на всякий случай. Банально, конечно, указывать на это, но реальные сообщества или даже социальные институты имеют более или менее проявленные черты процесса Кафки именно в отношении этого императива пресмыкаться, и многие люди становятся профессионалами ведения своего процесса.

Также некоторые богословские системы имеют черты процесса. Если мы возьмем радикально апофатические богословские модели, которые строятся на абсолютной инаковости Бога по отношению к человеку, то мы получим тот же абсурд. Как пример, любовь Бога может оказаться абсолютно отличной от любви человеческой. Его любовь, в таком случае, такая же непроницаемая и непредсказуемая, как процесс Кафки. И как невозможно никакое воздействие на процесс, также невозможно никакое осмысленное взаимодействие с Богом, и, как следствие, невозможно доверие Ему. Абсолютизация апофатической интуиции ведет к богословию абсурда: а что если я сделал то-то, а должен был другое, а что если я во всем ошибся, а что если… а что если Бог из своей любви подвергнет меня или моих близких нескончаемым пыткам? Но вот этим и хорошо искусство: мы можем вести философские споры о том, например, насколько иным может быть Бог в своей любви. Мы можем спорить, а ценна ли свобода вообще, и не пропитано ли ощущение независимости ядом какого-то порока? Быть может факт того, что мы все это ценим, обусловлен историей западной индивидуалистической мысли и пр. и пр.? Но в художественной реальности мы видим воплощение всех этих идей и тут они предстают в совершенно иной степени убедительности – они становятся убедительными экзистенциально.