И вот слушаю я Ленина, и кажется — говорит он специально для меня, отвечает на мои вопросы, подтверждает мои мысли, бродившие по закоулкам сознания бесформенными тенями, которые часто я и сам не мог сформулировать. Точно невидимым крючком он вылавливал их из этих закоулков, очищал от тумана, взвешивал, затем ясными и четкими раскладывал передо мной. Все было так просто и понятно!..
Окружающее куда-то уплыло, растворилось. Не замечая вокруг себя ничего, я видел только одного человека на трибуне. Но если бы меня тогда попросили описать его фигуру и одежду, я бы затруднился это сделать. Его фигура воспринималась вместе с жестами и движениями, удивительно красноречиво подтверждающими то, о чем он говорил.
Пристально смотрел я в лицо Владимира Ильича, но если бы меня спросили, какой у него нос, губы, цвет усов и бороды, я ответил бы: не знаю. Все это жило вместе, неотделимо друг от друга. На его лице ни разу не появилось малейшей гримасы или мины, но было оно очень подвижным, неуловимо подвижным, ни на секунду не оставаясь застывшим или безразличным, и это лицо отражало то, о чем он говорил.
Я, не отрываясь, глядел в его глаза, но если бы меня спросили, какого они цвета и размера, не сумел бы ответить. Я читал в них те мысли, которые он высказывал. Его глаза, то гневные, то веселые и добрые, то серьезные и сердитые, то насмешливые, то лукавые с хитрым прищуром, ни на единый миг не были далекими от слушателей, ни на один миг!..
Его глуховатый голос воспринимался вместе с теми мыслями, которые он высказывал. Сколько раз позднее я вспоминал, о чем говорил тогда Ильич, и в моей памяти отчетливо вставали ленинские слова, его живой голос.
Было какое-то удивительное, дотоле никогда еще мною не испытанное восприятие человека. Владимир Ильич воспринимался весь, целиком. Своего слушателя или собеседника он тоже захватывал полностью. Трудно выделить из этого на редкость цельного, нераздельного образа какую-либо черту и анализировать ее отдельно. Если он говорил, то все в нем выражало то, о чем он говорил, если смеялся, то все в нем смеялось, если сердился, то все в нем было сердито...
<...>
— Да иди же! — сердито сказал Мицкевич, а я оробел и не двигался.
— Владимир Ильич, вот привел. Это тот самый русский рабочий — беглый политкаторжанин, которым вы интересовались, — подталкивая ближе к Ленину, представил меня Викентий Семенович и добавил: — Он с товарищем вчера прибежал из австрийского плена, без проводников они целую неделю плутали в горах...
— Опять сбежал! Ну и герой! — Ильич весело засмеялся, крепко пожимая мне руку. Глаза его искрились, в них запрыгали озорные огоньки, а я совсем онемел от робости и только в молчаливом восторге таращил на него глаза. — Еще в Кракове слышал о вас, товарищ Козлов, от Мицкевича. Ну что же вы теперь думаете делать?
«И фамилию мою помнит», — промелькнуло в моем сознании. Совсем растерявшись, я с большим усилием выдавил из себя:
— Не знаю.
Владимир Ильич рассмеялся еще громче и заразительнее.
— Вот беда, не знаем, что делать!.. — оглянулся он на Мицкевича и ласково успокоил меня: — Ничего. Поживите здесь, отдохните, а потом решим, что с вами делать. А пока приезжайте ко мне в Берн.
Его искренний смех от души и ласковый голос привели меня в чувство, придали смелости. Я торопливо заговорил:
— Владимир Ильич, очень хочется вернуться в Россию, на подпольную работу...
— Оч-чень хорошо! Очень правильно решили, молодой человек! — серьезно, все так же ласково ответил Ильич. — Но после ваших приключений вам надо обязательно отдохнуть. Отдохните, мы вас тут подучим, и тогда поедете на партийную работу в Россию. Обязательно поедете, а пока отдыхайте и учитесь. — И снова пригласив меня побывать у него, он распрощался с нами.
Дорогой ни о чем не хотелось говорить. Я целиком был во власти очарования личностью Ленина. Ощущал тепло его руки, слышал его необыкновенный, какой-то брызжущий смех и ласковый голос. Викентий Семенович понимал мое состояние и тоже молчал.
[4/4] В начало: ↑↑↑