Финкельштейн. Лично Прекрасное

Пафманьячка - начало
😭

Сегодня ношу Min New York — Memento. Смолисто-томный, обволакивающий аромат полыни, аниса, тархуна, холодных цветов и резкая соль, не заявленная в пирамиде.

Соль пробивает нос, поднимается в пазухи и едкостью морской воды стекает в гланды, оставляя ощущение южного ночного моря и соленых прядей волос.

1 - авторка с темными волосами;
2 - графика Андрея Алексеевича Пахомова.

Хихик неотвратимый.
Железная няня как Maman - версия для самых маленьких 🤡 🕷️

Матушка, да вы Арахна!?
Луиз Буржуа и Том Йорк.

Ценнее всего синестетическое переживание: вкус цвета, звучание бронзы, вербализация запаха. И вот случилось — слушала Anima Тома Йорка и почувствовала электрический, кислый вкус на языке, будто лизнула батарейку или приложилась к металлической перекладине качелей. Вкус коррозии, желчи — не горечь(!); кислятина! Это вкус травмы. Она + металл, повтор и ассоциации несут меня к Луиз Буржуа.

К ее скульптурам железных Maman. Великие паучихи из бронзы — эстетически завораживающая травма детства, материнской фигуры. В свое время пауки были везде: Лондон, Нью-Йорк, Гаага, Бильбао, Москва, Париж… Луиз создавала скульптуры и населяла мир собственной матерью. Вербализируя тревогу, но не давая ей разрешиться.

Том Йорк — такой же. Не о конкретной травме и не о редукции всего к переживанию, а о трансляции вездесущего болота, где любой прорыв неизбежно съезжает в груду неслучившегося катарсиса.
И повторяется, повторяется. Развитие есть: в сольном голосе, в электронном звуке, но не в темах: там повтор; еще чуть-чуть и вездесущий паук вылезет из угла.

Металл, кислятина, холод, вкус коррозии и желчи — так синестетически ощущается травма.

Разные годы, разные серии. Семён Натанович Файбисович 🐦‍⬛

Файбисович, объективация смотрящего, Зигги.
(аудиоверсия ⤵️)

Думается, смотрящий — субъект, изображённый — объект. Но всякая встреча — всегда двусторонняя.
Изображение смотрит на тебя и приобретает агентность, способность “задавать дистанцию”, и я — зритель — превращаюсь в “объективацию смотрящего”, ведь художественный образ уже встроил меня в схему своей организации.

Рассматриваю работы Семёна Натановича. Изучаю ‘Северные огни’ из цикла ‘На остановке’.
Русоволосая модель на рекламе Орифлэйм не центр композиции, но я уже отдала ей все внимание. Томный образ, приоткрытые пухлые губы, голова слегка наклонена. Вожделеющий взгляд видит меня, потому хочется спросить: неужели я причина ленивой томления?
Странно: в глазах модели я чувствую себя желанной и видимой — потому продолжай, реклама,— смотри на меня, смотри на меня так, и я куплю всё, что ты продаёшь.

Но взгляд меняется.
Чем дольше всматриваюсь, чем глубже ‘проваливаюсь’, тем яснее — ты высокомерна, даже презрительна. Созерцаешь меня сверху вниз, ставя в положение ниже — обязываешь ловить, перехватывать, искать внимания. С тобой я внизу — и ладно, ведь я видима! Вожделение и обида — и то и другое реклама вызывоет во мне, и я согласна.

Натужно перевожу взгляд направо — героиня в чёрном выглядит карикатурно: куртка с капюшоном, линия бровей повторяет грустно опущенный рот, глаза подведены синим — ты стараешься, красишься, купила подводку (видимо, другая реклама уговорила на покупку) — но всё впустую. Героиня не смотрит на меня — я не нужна ей, потому она уставшая, но с подводкой — вызывает во мне лёгкое раздражение.

И снова хочется смотреть на Орифлэйм.

Да, Семён Натанович, благодаря вашей работе в 3 часа ночи я почувствовала себя недостойной, но видимой рекламой и ненужной для уставших человеческих глаз. Как славно, что рядом лежит Зигги — моя тёплая ласковая девочка, что правда любит меня. А я люблю её.

Такая разнообразная Дженни Савиль (Jenny Saville).