Илья Латыпов. Простые разговоры о душе

10 октября начинаем новый сезон просмотра фильмов и их последующего обсуждения со мной и с Вероникой Дорингер, в Петербурге.

В это раз мы будем смотреть фильм «Супруги Роуз».

Мы выбрали этот фильм, чтобы обсудить с вами:
–возможна ли в паре любовь, если успех одного партнера унижает другого.
–на каком негласном распределении ролей держиться иногда «мы» с паре
–можно ли любить другого не требуя чтобы он принадлежал нам
–когда ненависть становится единственной формой связи
–почему «владеть связью»(я построил, я платила)становится важнее , чем получать от нее удовольствие.
–принять любовь -это признать свою нуждаемость. Почему получать порой труднее, чем давать.

Ну и другие вопросы и темы, которые могут появиться во время просмотра. Мне кажется, тема интересная, да и говорить хочется о любви, а не об этом вот всём.

Группа планируется до 20 человек, да и сам кинотеатр - камерный, на небольшую группу, и в нем уютно беседовать.

Где и когда - можно посмотреть на афише. Если захотите записаться - пишите мне в @latypovilya или Веронике @doringer

Мой стыд всегда со мной – с момента рождения способности проживать это чувство и, похоже, до моего конца. Он со мной не как аномалия, не как поломка, которую нужно во что бы то ни стало исправить, а как переживание, возникающее в момент контакта с людьми. Там, где есть другие – там всегда есть и мой стыд, в потенциальной или же уже развернутой форме, выносимый или почти невозможный для проживания, когда как.

Он может быть в виде смущения и неловкости, говорящих о том, что тот, кто на меня сейчас смотрит, имеет для меня значение и я хочу нравиться ему или ей. В юности я вовсе цепенел от него, а моя речь, и без того не очень внятная, превращалась в полную кашу. Он всегда со мной, но с возрастом и опытом уже может превращаться в волнение, которое придает решимости.

Он может быть в виде ужаса-оцепенения, когда мне кажется, со мной разорвут эмоциональный контакт (или могут сделать это) из-за того, что со мной что-то не так или я сделал что-то позорное и несовместимое с отношениями с людьми. Он сопровождает меня и по сей день, смягчаясь и часто находя не столь тяжелые, как ранее, формы, когда мне было невозможно смотреть людям в глаза. Сейчас я могу поднимать голову, смотреть на людей, говорить с ними, признавать иногда, что у меня что-то не получилось, или что некоторые ошибки, сделанные мною, исправить нельзя, и их последствия – со мной и часть меня, часть моего опыта проживания человеческой жизни. Тот же путь в психотерапии – это, помимо прочего, путь позора, когда сначала стыдишься и позоришься как клиент, потом – как клиент и терапевт, еще позже – как клиент, терапевт и супервизор. И как тренер тоже. Упираюсь внезапно в границы своих возможностей в отношениях с людьми, а они почти всегда были и есть меньше, чем мне хотелось бы или чем я прямо от себя требую и жду. Недостаточно знаю, недостаточно чувствую и осознаю, чего-то не вижу в упор там, где другие – видят (вот в чем позор-то!). Весь мой стыд от провалов в работе, свидетелями которых были другие люди, от глупых слов и поступков, от обнаруживаемого перед собой и другими невежества или недостаточной «проработанности» (ох не люблю я это слово) – всё со мной, частично освоенное и превращенное в опыт, на который я уже могу опираться. А частично все равно лежит осадком, поднимающимся тогда, когда я снова шагаю куда-то ну совсем не туда. Радует только, что пореже – уж больно много уже исхожено путей позора и довольно много времени ушло на то, чтобы разглядывать свои тени. А ведь еще много других «поводов» постыдиться, не только как профессионалу – как мужчине, мужу, отцу, другу, гражданину…

Еще стыд бывает в сочетании с одиночеством, когда я что-то сказал или что-то сделал - а на меня никто вообще не обратил внимание, в ответ – только молчание. Не нужно никакого прямого стыжения в виде «что ты за невыносимый тип», достаточно тишины. Эта форма стыда «нашептывает» мне о том, что я сказал или сделал нечто ужасно несуразное, и это понимают все вокруг, кроме меня (оттого и молчат – всем всё понятно, кроме меня, но никто ничего объяснят не будет). Сам факт молчания в ответ на мой сигнал миру или человеку – уже часто отправная точка для такого стыда. И этот стыд тоже остается со мной, возникая иногда в самых неожиданных ситуациях.

Стыд - неотъемлемая часть того, что я тянусь к людям, нуждаюсь в общении и принятии, и одновременно всем своим существом ощущаю, что этот контакт не безусловен и возможен не со всеми. Что далеко не всякое мое самовыражение будет встречено одобрением и любовью, я могу быть высмеян, осужден, не понят или просто не замечен, то есть мой контакт с окружающим меня морем людских отношений может быть оборван, и я зависну в невесомости стыда и одиночества.

И вопрос нередко только в том, чего во мне больше – тяги к тому, чтобы рискнуть выразить себя и найти «своих», или же ужаса перед тем, что я буду признан неуместным и не подходящим, и меня навсегда (именно так ощущается токсичный стыд) «отключат» от этого поля отношений. А сам стыд был и пребудет с нами вовеки.

Поэтому мои попытки избежать стыда были и будут провальны. Будь то обесценивание (мы не будем стыдиться перед теми, кто для нас – никто) или попытки сохранять красивую мину при плохой игре (и это как раз выглядит со стороны довольно постыдно – гораздо хуже честного признания, что у меня что-то не получилось, даже если я сто раз профессионал или у меня должно быть уже много-много опыта в чем-либо). Или еще худший вариант – вообще не соваться туда, где я не уверен в своей неотразимости/безупречности/идеальности (нужное подчеркнуть). Моя витальность цепенеет и дохнет от бегства в очень жесткие требования, каким я должен быть, чтобы со мной сохраняли связь.

Чему я всю жизнь учусь? Не разрывать контакт с самим собой, когда мне кажется, что я что-то сделал «не так». Не отворачиваться, позволять себе чувствовать этот стыд – эхо моей детской оставленности со своим несовершенством – и другие чувства, которые «заморожены» этим стыдом, включая самосострадание. И конечно же – обнаруживать раз за разом, что отвержение, проецируемое мною на других, далеко не всегда – реальность. И тогда становится возможным не разрывать контакт с теми, перед кем переживаешь стыд (и неважно, реальный повод или мнимый, что бывает чаще). Я уже как-то цитировал эти слова Пауля Тиллиха, и не откажусь от удовольствия сделать это еще раз: "примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя" (П.Тиллих). Вот эти люди – и есть «свои»

Минута рекламы для моей жены, Юлии )
Юля - преподаватель английского языка, в свое время занимавшаяся синхронным переводом (в том числе и для таких групп, как Roxette и Gregorian), организовавшая целые смены детского лингвистического лагеря Лингва Лидер (г.Благовещенск) и детский английский театр Amaze. Учила она еще и французский, японский и немецкий, для себя, потому что любит сам процесс изучения новых языков. Сейчас, помимо прочего, Юля занимается репетиторством (английский язык) со взрослыми и детьми, и набирает себе новых учеников. Если вам хочется учить английский с красивой, умной, обаятельной и внимательной преподавательницей английского - я (на правах мужа) имею смелость заявить, что Юля прекрасный вариант)) . Работала она и с психологами, совместно с ними переводя сложные тексты по психоанализу.

По всем вопросам пишите ей на @julialatyp (в телеграмм) и justcoach448@gmail.com. Единственное условие от меня - что вы не мой клиент или никак не связаны со мной какими-либо другими рабочими отношениями.

Старшая дочка подошла ко мне с вопросом. В университетской кафешке, куда она забежала по делам, пока проходит практику, она увидела бывшую подругу Олю, которая разорвала с ней отношения зимой. Причем между ними не было конфликта – моя дочь поссорилась с другой своей подругой, а она была лидером неформальной группы. И вся эта группа – включая Олю – выбрала лояльность к лидеру и разом прекратила общаться с Мариной. В резко обнаружившуюся пустоту, где ранее были люди, хлынула боль, и дочка долго приходила в себя.

И вот она обнаружила, что скучает именно по Оле, и спросила, нормально ли это.

И тут я призадумался о том, что я так и не нашел какого-то универсального способа поведения при проживании отвергнутости со стороны значимых людей (реальной или мнимой – увы, и так бывало). Каждый раз очень больно, но по-разному, и веду себя по-разному. Разброс эмоций от бесконечного праведного гнева до унижения, тотального ощущения чувства вины («это все из-за меня»), ненависти, тоски – и скучания. Разные люди – разные сочетания этих и других переживаний. Раньше я мог быстро вычеркнуть человека из жизни, обесценить весь опыт отношений – а потом стиснув зубы ни в коем случае не позволяя себе попытаться вернуться (сколько хороших людей я так потерял). В других ситуациях напротив, долго и мучительно пытался склеить разрушенное – как правило, безуспешно, так как в одиночку отношения не склеишь, да и эти попытки иногда превращались в отчаянное цепляние. В третьих – демонстративно отстранялся, но не рвал – мол, еще пожалеешь, а для того, чтобы пожалел/пожалела, надо, чтобы ты меня видел/а. Иногда все вместе, по очереди – когда уж совсем расшатывало психику. Все реакции, понятно, были от почти невыносимости быть отвергнутым, от ощущения вакуума, в котором невозможно дышать, когда близкие люди уходят (или мне так кажется, что уходят), и я задыхался, мое сознание сужалось до точки разрыва и отчаянной попытки как-то быстро прекратить страдание, и желательно – восстановлением отношений. Но, к счастью, никогда это страдание не превращалось в активное саморазрушение или в сознательную попытку разрушить другого, отомстить ему. Каким-то образом жизнь во мне, после первоначального шокового оцепенения и несмотря на мой тревожно-зависимый склад личности, находила и находит возможность лучшие, чем аннигиляция, способы снова начинать дышать, даже под болевым стрессом. Разными путями: через яростные удары лопатой в экспедициях по таежной почве, в которой очень много корней и камней. Через походы куда-нибудь в горы, когда сознание тупеет от интенсивности нагрузки и боль становится физической. Через сочинение текстов (целый выдуманный фантастический мир лежит где-то на задворках сознания и памяти, ожидая своего часа), через лепку, чтение, бег. Через необходимость вставать и заботиться о родных, зарабатывать. В общем – очень через что-то очень земное (иногда в буквальном смысле), осязаемое, прочное.

Так что как-то обходиться со своей болью я худо-бедно научился. Но как быть с вопросом дочки, ведь «нормально ли это» явно включает в себя и «как мне быть?». Каждой ситуации – свое решение, если исходить из того, что мы переживаем, чего хотим – и что вообще возможно в этой ситуации. Я подумал и сказал: если скучаешь и хочешь попытаться восстановить отношения, несмотря на ее поступок – напиши ей о том, что скучаешь, жалеешь о разрыве и предложи встретиться. Для меня лично нет унижения в том, чтобы проявить нуждаемость и предпринять попытку перебросить мостик к другому, когда страсти немного улеглись и боль не такая сильная. У бывшей подруги тогда будет тогда возможность еще раз сделать выбор, может быть, она могла пожалеть о том, который был сделан тогда, под влиянием группового давления. А если нет - тогда реальность фактического предательства только подтвердится, принципиально ничего не изменив в актуальной ситуации. И, как не парадоксально, даст опору для того, чтобы отвергнуть уже самой такое отношение к себе, в котором для ее чувств, ее боли и грусти нет места.

Дочь написала небольшое трогательное обращение к Оле. А она это сообщение просто молча удалила. Что ж, это было снова больно, но уже не так сильно, и позволило развернуться наконец в другом направлении, оставляя эти отношения в прошлом. Нет смысла спорить с полной психологической аннигиляцией тебя со стороны другого, снова биться о дверь, которую закрыли перед тобой. Но я лично на сегодняшний день сохраняю – возможно, иррациональное - ощущение, что один раз постучаться можно. Не в качестве умоляющего просителя, и не в качестве праведного мстителя, жаждущего доказать отвергающему, что он не прав. А как сигнал «я еще открыт/а для разговора, если то, что ты сделал, было переосмыслено и ты тоже жалеешь». Но только один раз, и потом пойти дальше – на свою гору, раскопки и куда еще ведет нас дорога. Мы сделали все, и насильно мил не будешь.

На мой памяти на такой стук отозвались лишь однажды. Получилось в итоге хорошо, но – лишь однажды.

#простые_вещи_о_терапии

Я думаю, что значительная часть того, что мы называем «индивидуальным стилем психотерапевта в работе» складывается из личностных ограничений и особенностей, а не из-за какого-либо осознанного выбора наиболее эффективных стратегий, тактик и т.п. в психотерапии. Личную историю с ее провалами и триумфами, адаптациями, травмами, прогрессом и регрессом – ее отменить нельзя, и как ни надстраивай исходное здание чем-то красивым и полезным, всё равно будут прослеживаться исходные контуры.

Обращаясь в личную терапию, мы учимся легализовывать и «осваивать» те свои части, которые когда-то были вытеснены в тень, перестали замечаться, при этом продолжали влиять на то, как мы думаем и чувствуем. Но пусть к целостности – на то и путь, длинною в жизнь, это процесс, который вряд ли завершится при жизни (а если вы верите в карму, то и нескольких жизней недостаточно, чтобы стать гармоничным и кругленьким). Даже меняясь, мы сохраняем склонность к чему-то одному, и сложность к обращению к другому. Терапевт, в начале своего пути испытывавший сложность с фрустрацией и склонный к слиянию, все равно будет испытывать эту склонность, пусть и в меньшей степени. И напротив – фрустрирующий или же отчужденный, избегающий – не станет образцом всепринимающего родителя с огромным внутренним объемом тепла и нежности. Как я сказал выше – мы меняемся, но контуры «исходного чертежа» - той нашей личностной структуры, которая сложилась к моменту, как мы всерьез задумались о том, кто мы и как строим отношения с собой и другими – они никуда не денутся. Таким образом создается уникальный рисунок того, как мы взаимодействуем в своей работе с людьми. Наша субективность заряжает поле отношений, искажая его, с одной стороны, а с другой – создавая такой заряд, без которого не рождается сколь-либо жизнеспособный контакт. Наши мнения, точки зрения, жизненный опыт, отношение к чему-либо фонят в наших жестах, выражении лица, манере говорить и еще во множестве больших и малых деталей.

И вот здесь важная развилка в отношении к этому феномену «исходного контура»: признать его как собственные особенности и одновременно ограничения в нашей способности строить отношения, и или же провозгласить «правильным путем». Во втором случае мы можем услышать, как боящиеся своей или чужой агрессии психологи начинают особенно упирать на то, что они «бережные и чуткие» (с косым взглядом в сторону не таких), а агрессивные и жесткие разносят этих самых «бережных и чутких» как трусливых и «добреньких», воспевая яростно-агрессивное самоутверждение как эталон психологического здоровья. Для меня такие процессы скорее – следствие внутреннего конфликта с тем, кто ты есть, со своим сложным устройством, из которого выход пытаешься найти через «легализацию» одной из доминирующих своих черт не как определенного ограничения (что может быть сопряжено со стыдом и завистью к другим психотерапевтам, у которых именно таких ограничений нет), а как хорошего, осознанного выбора (чем он не является). Другой вариант разрешения такого конфликта – попытка воевать с самим собой за образ нейтрального, объективного, все принимающего психотерапевта, который в своем познании настолько преисполнился, что никто и ничто не способно вызвать у него как минимум раздражение. Мне кажется, мы часто начинаем с этого, когда очарованы своими учителями. Но если вы быстроногий Ахиллес, и пытаетесь бороться с этой особенностью как с «неправильной» - получится в итоге не хитроумный Одиссей (как образец мечтаний, например), а хромоногий, спотыкающийся, ковыляющий – Ахиллес.

Принятие своего способа бытия в отношениях с клиентами (и не только с ними, разумеется) сочетает в себе способность любоваться тем, что ты можешь и что у тебя получается хорошо, и способность выдерживать стыд за то, что не получается и зависть к тем, кто так может (их есть у меня!). Заодно мы можем стать устойчивее в работе и обсуждать с клиентами то, что мы можем дать им, а что – нет, не сваливаясь в ничтожество (потому что есть другие психотерапевты, которые могут), и не возвеличиваясь до высот великих гуру. Даже если мы всю жизнь учимся рассматривать свою и чужую субъективность – мы всего лишь люди.

А чтобы не вредить осознанно и не делать глупостей, оправдывая это своим стилем – для этого есть этика.

Тему природы продолжил изготовлением подсвечника. Доволен и процессом, и результатом)

#общие мысли

Всякий раз, когда я возвращаюсь из жизни в диких условиях в город, мне бросается в глаза одна особенность: насколько сильно отличается моя способность к концентрации внимания там (на природе) и здесь, в городе. Я как будто получаю легкую форму СДВГ (или, как сейчас говорят, РДВГ) – мне сложнее задерживать внимание на длинных текстах, что-то долго слушать, долго чем-то одним заниматься, в том числе и писать тексты, не прерываясь на соцсети, телеграмм и т.п. А каждое отвлечение требует потом минут 10-15 восстановления прежнего уровня концентрации. И даже в выходные в городе – та же картина. И фоново ощущается это давление тревоги, подталкивающей меня: делай что-нибудь, делай, делай… Какая-то культура отвлечения… И при этом праздность, пассивность, неторопливость – подчеркну, даже в выходной – это все равно ощущается как трата времени. И ничего подобного нет, когда живу в палатках на море: и внимание устойчивое, и неторопливое, и нет никакого давления, побуждающего это внимание постоянно переключать. У меня телефон там выключен, и нет желания в него лезть. Иными словами – одними личностными особенностями это явление не объяснишь. Дело в окружающим поле феноменов, на которое безо всякого моего сознательно-волевого решения реагирует психика, как часть этого поля.

Несколько лет назад в одном из зоопарков, куда ходили семьей, я увидел белого медведя. Точнее, он был скорее коричнево-желтый, со свалявшейся шерстью. Медведь стоял у воды и – в прохладный день - бесконечно раскачивался туда-сюда, словно имея обсессивно-компульсивное расстройство. Мне его было ужасно жалко. Подобные вещи часто наблюдаются у животных в неволе, и даже есть специалисты, которые прописывают этим животным лекарства, купирующие эти симптомы. Один из таких специалистов, ветеринар Николас Додман, как-то прописал медведю с теми же симптомами, которые я наблюдал, огромную дозу «Прозака» - и да, подействовало в том смысле, что медведь стал просто сидеть. При этом сам Додман не говорит, что животные страдают от каких-то врожденных расстройств. Нет, он использует термин «подавленное видотипичное поведение». Когда животное в зоопарке вынуждено вести себя не таким образом, каким его подготовила эволюция – ждите психических расстройств, так как неизрасходованное напряжение требует выхода. В природных условиях белые медведи совершают долгие переходы по льдам, это его видотипичное поведение. Также, например, у 8% лошадей наблюдается компульсивное поведение в виде одержимого грызения стойла. Это – суррогат естественного поведения, которое заключается в том, что 60% своего времени лошади щиплют траву.

И меня не покидает ощущение, что человечество загнало самого себя в своеобразный зоопарк с совершенно нетипичным для нашего вида поведением. Особенно безумной стала ситуация в XXI веке – темп нашей жизни с каждым десятилетием нарастает, а количество «шума» – звукового, светового, визуального, вкусового (съешь ещё этих мягких французских булок), тактильного, когнитивного (изобилие выбора и в целом необходимость постоянно и часто принимать решения) и информационного – намного превышает способность мозга это все перерабатывать. И мы получаем… то, что получает медведь в зоопарке. Существо, 300 тысяч лет бродившее по саваннам или лесам, занимавшееся активным физическим трудом на открытом воздухе, заперто в клетушках большого «хуманпарка», в которых, мягко говоря, не разбежаться, и расплачиваясь за это огромным букетом расстройств, физических и психических. А способность некоторых людей успевать за сверхбыстрым темпом жизни названа нормой и идеалом. Остальных, включая «нейроотличных» с их сверхчувствительностью к шуму и информационным перегрузкам (которые были бы в том же первобытном лесу или в саванне как рыба в воде) – нужно подгонять или «корректировать» медикаментозно.

К этому добавляется огромная индустрия, которая поощряет разного рода зависимости, зависимость от легкодоступного дофамина. И я со своим древним мозгом не имею никаких фильтров, позволяющих на бессознательном уровне регулировать этот процесс, а сознательное усилие – ну так на то оно и усилие, что требует дополнительных ресурсов. И где их взять?

Сейчас специалисты много спорят относительно причин разного рода «эпидемий психических расстройств» - от депрессии с тревожностью до РАС. Разброс мнений большой: гипердиагностика (расстройство находят там, где еще лет 20 назад психиатр прошел бы мимо, не сочтя чем-то серьезным); большая, чем раньше, доступность психиатрической и психологической диагностики (то есть выявляются те случаи, до которых раньше просто не доходили); совершенствование диагностики как таковой; «мода» на расстройства в сочетании с самодиагностикой (сомнительно для меня, но такое тоже говорят). Но почему-то редко когда упоминают о том, что в целом то, в каком бешенном и неестественном для биологического организма темпе развивается наша техногенная цивилизация (не собирающаяся тормозить – не зря же ИИ появился), и что это один из существенных факторов того, что психика человека начинает ломаться. Всё слишком шумно и слишком быстро. Слишком.

Идею возвращения в первобытность я не поддерживаю, да она и не реалистична. И, честно говоря, горячий душ с туалетом и чистая сухая постель после недели-другой в тайге – настоящее наслаждение. Проблема не в техническом оснащении нашего мира – а именно в «шуме» и в скорости, которые так раздергивают своими отвлечениями нашу психику, что концентрироваться на чем-то долго, даже на приятном – уже проблема (добавьте сюда приснопамятный ковид, который своими последствиями прямо влияет на наше внимание). Универсального решения проблемы «шума» у меня нет, но на индивидуальном уровне – почему бы и не попытаться снизить (пусть и не убрать до конца) уровень того, что бесконечно размывает внимание?

Я сейчас на день полностью выключаю смартфон (один из главных проводников «шума»)) – за исключением ситуаций, когда я напрямую жду звонка или срочное сообщение (не срочные могу и в ноутбуке посмотреть). Боже, какая же это ломка). Много раз я внезапно обнаруживал, что машинально доставал из кармана смартфон, и только тот факт, что он выключен, приводил меня в сознание (через удивление – почему он не работает)? Это происходило перед светофорами, в небольших очередях, на эскалаторе, посреди тротуара, в такси. Посмотрим, насколько меня хватит. Пока что вчера вечером я сидел на балконе и полчаса просто рассматривал, как мимо плывут низкие облака. И мне понравилось). Может, отчасти потому, что мне уже не 20 лет и это мое «предстарческое» брюзжание, но все же мне кажется, что у всего есть предел – и у скорости существования, на которой может не ломаться наша психика – тоже.

Ну что, дорогие мои попутчики. Лето прошло, и я прибираюсь дома, выбрасываю или просто отдаю накопившееся лишнее – вещи, предметы, книги. Я люблю это высвобождение именно в конце лета, особенно если во время отпуска было много пространства, воздуха, света (а у меня так и было). Процесс неторопливый, занимает несколько дней. В этом году с особым тщанием я убираю из жизни и психики шум, которым просто переполнено наше существование – шум не только звуковой, но и смысловой. Слишком много слов, информации и людей рвутся в мое сознание, раздергивая внимание и пожирая ресурсы психики, которые с таким трудом восстанавливались под негромкий шелест зеленой листвы. Отдельным пунктом шума у меня идут многочисленные сетевые «моральные камертоны», точно знающие, как мне жить, что мне делать и каким мне быть, и строящие отношение ко мне не на основании моих слов и действий, а на основании идентичностей, которые они мне приписали. Не спасибо, и прощайте.

Есть и фоновый шум собственной тревоги, увы. Я ожидаю очень тяжелую осень и не менее – а может и более - тяжелую зиму очередного года войны. И поэтому, освобождаясь, при этом что-то собираю для себя, чтобы прожить эти темные ночи нашей жизни, и постараться сохранить и тело, и душу, и возможность видеть в мире что-то красивое.

Немного хорошего кофе. Свечи – в промозглые длинные ночи они дают удивительный эффект. Скачал много книг, и не только о психологии/психотерапии, но и о прошлом и о том, как живет помимо этой убийственной человеческой суеты остальной мир природы, древний и глубокий. Способность видеть шире и глубже не устраняет тревогу и боль дня нынешнего, но делает их более переносимыми. Еще беру смирение перед малостью моих сил изменить мир, и гнев для того, чтобы помнить, кто я, и не быть раздавленным тем, что несется в меня извне. Получится или нет – не знаю, но я хотя бы попытаюсь.

И еще приглашаю с собой людей, чьи голоса, взгляды, улыбки или прикосновения говорят мне – хорошо, что мы встретились. Тех, кто перекидывает мне мостики и создают новые связи, а не бесконечно разрушают старые – их и так развалилось множество. Осень и зима будут холодными и долгими, и я не хочу слышать только свой голос и эхо. Когда мир наполнен живыми голосами, негромко говорящими на трепетные темы, смеющимися и иронизирующими, злящимися и ноющими, горюющими и любящими – так и до весны дотянем.

В далеком 1997-м году я нашел в книжном магазине на полке с фантастикой роман, на который у меня хватило денег тютелька-в-тютельку, и это был единственный критерий ее покупки. Автор мне ни о чем не говорил, название только показалось заманчивым. С той поры эта книга, малоизвестная за пределами США, без особых каких-то литературных достоинств, и которую я точно не могу рекомендовать всем и вся (уж очень она специфична и откровенно раздражает многих рецензентов) – так вот, эта книга стала из ряда тех, которые я раз в 6-7 лет перечитываю и они по-прежнему производят на меня впечатление.

«Земля без людей» Джорджа Стюарта – большинство из вас о ней никогда не слышало, наверное. Это не «Дюна», и не «Властелин Колец», она стоит особняком в фантастике – как один из первых романов-постапокалипсисов (написана в 1949 году). Название на русском – фантазия переводчика, так как в оригинале она – «Earth Abides», что является прямой отсылкой к Екклезиасту: «Земля пребывает вовеки».

Этим летом я снова ее перечитывал – как раз прошло лет семь с последнего раза. Иногда приступаешь к чтению с опасением, что прежнее очарование исчезнет, как исчез или просто изменился тот-прежний-Я, который восхищался старым текстом. Однако – нет. Этот странный, специфический текст по-прежнему берет за душу.

Начало вам покажется очень знакомым – эпидемия, человечество почти все вымирает. Главный герой – молодой геолог Иш, который по счастливой случайности уцелел, так как был в горах (и пропустил сам пик эпидемии). И вот он возвращается с гор в свой калифорнийский городок и обнаруживает, что все умерли.

А дальше… Никаких вам вампиров, банд каннибалов, грибных зомби, нашествий мутантов-суперменов, всеобщего разрушения и жалкого выживания. Ничего подобного. Медленный, медитативный рассказ о том, как Земля приходит в себя после исчезновения почти всего человечества – это первая тема книги. Язык романа постоянно скачет с повседневного на почти библейский (точнее – екклезиастовский) стиль, повествуя о том, что, как вы догадались, «род приходит и род уходит, а Земля пребывает вовеки». Эта часть хорошо лечит от антропоцентризма и вообще от идеи, что очень многие наши человеческие вещи, которые кажутся такими важными – кредиты и деньги, законы, государства, идентичности (от языковой до классовой), этнические предрассудки, религиозные суеверия и т.п. – просто пыль на фоне медленно разворачивающейся истории мира. Нашей цивилизации от силы 5-6 тысяч лет, а многие уже решили, что человечество – пуп Земли и интересы человека превыше самой природы. Но, как хорошо заметил другой автор, Алан Уоттс, говорить о том, что «мы приходим в этот мир» - значит утверждать, что мы – нечто внешнее, стороннее по отношению к Земле и к Вселенной в целом. Гораздо точнее было бы «мы вырастаем из этого мира, как листья вырастают из веток деревьев». И книга очень красиво ставит нас на место – да, мы вырастаем, и играем по тем же правилам, что и все иные существа нашей планеты. И если исчезнем – немногие живые существа будут оплакивать наш уход, увы.

Вторая линия книги – линия человеческого одиночества и несовершенства. Никто из выживших не являет собой пример выдающейся личности. Обычные горожане, вроде нас с вами, случайным образом уцелевшие и при этом относительно справившиеся со Второй Смертью – безумием, обрушивающимся с осознанием того, что всему прежнему миру – конец. Иш – тревожный зануда-интроверт, с идеями восстановления человеческой цивилизации, которого новая жизнь раз за разом тыкает носом в ограниченность человеческих сил, в то, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Один из самых пронзительных мини-сюжетов книги для меня – осознание Ишем того обстоятельства, что весь огромный запас знаний человечества, хранящийся в Университетской библиотеке, никак не будет задействован и обречен обратиться в пыль. И, рядом с этой линией – переживание одиночества от того, что никому из тех людей, которые были рядом с Ишем, не важны его идеи сохранения наследия, а если такие люди и появляются, то… (обойдусь без спойлеров). Да и в целом – люди тянутся друг к другу, но различия велики, и редко когда есть возможность говорить друг с другом не поверхностно и не на темы повседневного выживания, а о том, что глубоко волнует. Слишком мал выбор в мире пост-апокалипсиса, а ведь мы в этом, изобильном на людей, далеко не всегда можем почувствовать трепетный миг интимности.

Такими двумя большими темами, неровным темпом, с иногда раздражающим многословием, иногда – с удивительно красивыми, величественными зарисовками – книга ведет меня к странному, но очень честному, красивому, горько-сладкому финалу. Он удивительным образом примиряет меня с течением жизни, с утратами, которые были, есть, и будут, и еще – с тем, что будущее никогда не будет в точности таким, каким я его хочу видеть. Нет у меня такой власти – двигать мир. И слава Богу, что нет. Были бы силы красиво и с достоинством прожить день текущий

Вот так будет выглядеть обложка заново отредактированной и дополненной для переиздания моей первой книги, которая раньше называлась "Между роботом и обезьяной". Ожидаю осенью, если наш мир не перевернется

До конца лета я ухожу в большой отдых от соцсетей и каналов, поэтому если и буду появляться здесь - то очень редко, тем более, что и отпуск как таковой - на носу. Но напоследок - вот еще один разговор, уже в рамках канала "Кухня психолога". Попробовал из любопытства формат "готовим еду - говорим". А говорим в целом о том, что такое психика и как она устроена. Удался ли эксперимент - судить вам)). Смотрите, и до осени!)
https://youtu.be/wkurgXfo8uc
https://vkvideo.ru/video-224295543_456239273

Коллеги из "Гештальт ФМ" пригласили поговорить о психотерапии, ее (и не только ее) смысле, о бессилии, разочаровании и новых надеждах.

Есть на ютубе и на ЯндексМузыке

Как всегда - надеюсь, вам будет интересен формат простой беседы вокруг да около заданной темы. Буду рад вашим откликам здесь или на ютубе, я их читаю и иногда даже думаю над ними))

«Что не так с мужчинами в отношениях»

На днях снова услышал такой вопрос, заданный в контексте сложностей в построении нормальных – то есть диалогических и поддерживающих – отношений с мужчинами. В случае сложностей в общении у женщины больше шансов найти общий язык – без пассивной агрессии или прямых нападок сходу – с другой женщиной, чем с мужчиной (но без гарантий, конечно же - тут много факторов еще).

Можно парировать, что с таким же успехом мы можем говорить о том, «что же не так с женщинами». Ведь и они в целом не светоч психологического здоровья. Однако все же «при прочих равных» травмах и особенностях эмоционального развития мне лично заметен сильный перекос в сторону эгоцентризма в партнерских отношениях у мужчин (особенно в старших поколениях). Это не значит, что нет эгоцентричных женщин, равно как и не говорит о том, что «по природе» мужчины какие-то дефектные существа. Это значит, что определенные условия социализации (простым языком – патриархальные установки) приводят к тому, что в среднем мужчина более эгоцентричен, чем женщина. И это приводит к большим последствиям на разных уровнях человеческих отношений.
Эгоцентризм – это, если простыми словами – ощущение себя единственным субъектом в мире отношений, все остальные люди существуют для того, чтобы мне было хорошо, они – для меня. В норме это состояние, характерное для детства, со временем сменяется децентрацией - я уже не пуп Земли, и в моем психическом пространстве появляются Другие, ничуть не менее субъектные и ценные, чем я. С Другими приходится договариваться, учиться выстраивать диалог, вникать в их желания и потребности, чтобы они, в свою очередь, включались в мою эмоциональную жизнь. Когда нам бывает очень больно или плохо, мы на время можем «откатиться» к эгоцентрическому взгляду на мир – попробуйте вникать в чужие эмоциональные проблемы, когда у вас адски болит зуб, например. Или вы в тяжелой депрессии. Но, когда своя боль утихает, в нашем душевном пространстве снова в объемном виде возникают Другие и отношения с ними.

Если же эгоцентризм остается одной из ведущих характеристик личности, то эмоции и поведения по-прежнему определяются ощущением (которое может очень плохо осознаваться, кстати), что другие люди – для меня. Люди - картонные декорации или вспомогательные персонажи в компьютерной игре. Базовой в отношениях является установка «мой эмоциональный комфорт первичен, чужой – по остаточному принципу». Если мы говорим о патриархальном взгляде на мир, то мужчины в нем еще как-то распознаются как отдельные и даже равные существа, а вот женщины – уже нет, женское по определению вторично или не так важно, как мужское. И кто занимается обслуживанием моего эмоционального комфорта в отношениях? Конечно же другие, не я сам. Женщина не должна иметь «острых углов» в своем поведении, идеально – когда она мягка, податлива, уступчива, всегда в хорошем настроении, ничего для себя не хочет (в общем, вытравлена почти вся витальная агрессия). Она должна выслушивать меня когда я хочу, брать на себя все неприятные бытовые занятия и т.п. При этом мужчина вполне может переносить большой физический и эмоциональный дискомфорт, если он связан с героической ролью или чем-то еще, что дает эмоциональный дивидент. «Подвиги» это норм и они заслуживают восторга и восхищения (даже если это загруженная один раз в месяц посудомойка), а вот нудная и совсем не героическая рутина – нет.

Итак, при эгоцентризме нет Другого, а значит – не интересен его мир, эмоции, переживания (разве что с точки зрения – что я с этого могу иметь). Свои тоже плохо распознаются, так как задача понимать и регулировать их во многом возлагаются на других людей – родителей, подруг, жен. К сожалению, значительная часть взаимодействия друзей-мужчин – функциональная (что-то делать вместе). Эмоциональная составляющая или плохо распознается, или просто не понятно, как это делать. Если же женщина пытается достучаться со своими мыслями и желаниями, настаивая на их важности, и эти потребности не дают возможности почувствовать себя героем – то они быстро обозначается как «вынос мозга» со всеми последствиями. Равно как и любые разговоры про отношения, в которых есть подозрения, что они будут неприятны (это не исключает, что женщина может тоже плохо коммуницировать, но мы сейчас о мужчинах). Так что формируются защитные стратегии (которые не распространяются на себя самого): от прямого обесценивания до избегания. Смысл знаменитого мужского «посмотрим» или обещания повесить полку, о котором нужно напоминать через полгода – это немедленно прекратить некомфортное взаимодействие, отсрочить его на какое-то время (прямое «нет» чревато конфликтом). Чтобы реально включиться, нужно очень сильно испугаться (агрессии или расставания) – только в такой ситуации обнаруживается, что с женщиной нужно о чем-то реально договариваться, а не имитировать этот процесс.
Как можно понять, покушение на центральное положение моего "Я" в этом мире вызывает гнев, иронично иногда обозначаемый как "хрупкое мужское эго".

Отсутствие в сознании Другого приводит и к тому, что я плохо буду понимать, как я выгляжу со стороны. Есть же две беды при рефлексии: быть поглощенным мыслями о том, что думают другие, и быть поглощенным исключительно собой. В нашем случае верно второе, и поэтому странные фотографии на сайтах знакомств становятся понятными: раз я себе на этой фотографии нравлюсь – значит, норм. Там вообще нет попытки взглянуть на себя глазами женщины и обнаружить, что тебя оценивают и ты конкурируешь с другими мужчинами за их внимание (а вот претензий к женщинам – вагон). Поэтому часто нет и внятных самопрезентаций – мне же про себя и так все ясно (даже это иллюзия, конечно же). Женщины и мир им должны, а они миру – нет, отсюда такое огромное количество фрустрации и обид возникает на мир и на женщин, когда они не спешат эти долженствования удовлетворять.

При этом не обязательно эгоцентричные мужчины – это полностью инфантильные люди на социальном дне. Это могут быть агрессивные, успешные, внешне красивые люди, не зря же эгоцентризм – одна из (подчеркну – одна из) составляющих нарциссического и психопатического поведения. Но по-прежнему Другие – лишь объекты, и поэтому «я буду делать для тебя то, что нравится мне», «другие мне должны; я же другим – по своей возможности и желанию». Да и в целом: правильно то, что нравится или кажется правильным мне, и точка. И надо прямо из кожи вон вылезти, чтобы вас разглядели как отдельного субъекта со своей жизненной траекторией.

Появление детей в эгоцентричном мире – чудовищное испытание. Так как дети дают 10% удовольствия, и 90% - тревог, обязанностей, рутины, которая ну никак за героическую не сойдет. Мужчина может исчезнуть из жизни детей потому, что они рушат всю комфортную систему жизни, не обещая никакого быстрого вознаграждения (точнее, оно уже получено в виде формального статуса «отец»). А исчезнуть можно, потому что есть же женщины, которые этих детей подхватят.

Так «что не так с мужчинами в отношениях?» - бОльшая степень эгоцентризма, чем у женщин (который и у них, разумеется, есть). И нередко личная терапия – это мучительное освоение того, что другие (и особенно женщины) – не для тебя, и что мир отношений построен не на «мне должны», а на сложной и нередко очень некомфортной (с эгоцентрической точки зрения) системе взаимодействий, где каждая сторона совершает усилия как по донесению до другого своих желаний, так и по пониманию другого. Без гарантий, что это к чему-либо приведет, поскольку мир – не родитель, и он нам ничего не обещает.

Думаю о власти и подчинении. Но не в политическом аспекте)). А как о двух полюсах отношений людей (одних из многих). Власть, доминирование, контроль и ответственность – один полюс (бывает и без ответственности, но мы за вариант с нею). Подчинение, уступчивость, зависимость, беспечность – другой. Если мне доступны для переживания оба плюса – между ними течет энергия, рождается гибкость в отношениях и поведении. Если только один – то тогда я буду или одержимым идеями власти и силы человеком, которого до ужаса пугает идея довериться и отдаться другому, или же наоборот – зависимым, пугающимся любой власти и любого выбора. Тогда я буду искать человека, который подходит по принципу полярности. Такие отношения могут быть устойчивыми, но сами непризнанные полюса будут реализовываться манипулятивно, и обоим партнерам не будет доступно удовольствие – одному от власти, другому – от подчинения.

Многим понятно наслаждение от власти, в нем может быть много садистического, от ощущения своей воли, которая продавливает, ломает чужую. Но это крайность, возможно и иное – удовольствие от того, что ведешь за собой, от своей силы принимать решения за себя и за других, брать под покровительство. А что значит – наслаждение от подчинения? Если речь не идет про инфантильную зависимость?

Удовольствие от подчинения, уступчивости – это переживание, когда мы отпускаем контроль и полностью вверяем себя власти другого. Это особый трепет от того, что кто-то ведет нас, мы отдаемся чужой воле – будь то в сексе, в принятии решений, в танце или еще где-то. Но это наслаждение напрямую связано с безопасностью – вверяя себя другому, я верю и ощущаю, что он или она не желает мне зла и боли, и знает – как не причинить их мне, и еще – всегда может услышать мое «достаточно», и остановиться. Единственная форма контроля, которая здесь остается – это возможность свободно выйти из этой роли покоряющегося, уступающего. Только при этом условии возможно удовольствие и наслаждение от временного подчинения чужой воле, когда тело и психика расслабляются, позволяя делать с собой все, что угодно, вести себя в любом направлении – и в этой зависимости может быть энергии и возбуждения не меньше, чем от власти. Привыкшие все контролировать, мы растворяемся на время в другом, давая психике отдохнуть и перезагрузиться – и вернуть себе столько власти, сколько нам нужно и сколько возможно. И речь, повторю, не только про секс, хотя в нем наиболее ярко проявлены обе роли. «Вези меня в отпуск куда хочешь, я не хочу думать о том, куда, и вообще мне нужно на ручки» - та же самая история.

Но никогда удовольствие от подчинения не рождается из страха, подавления и любой другой формы насилия (может быть реактивное образование, но это другая история). Унижение и подчинение - не одно и то же. Чтобы другой человек нам открылся и доверился – нужно очень постараться. Равно как и чтобы мы сами отдались и расслабились – важно иметь как доступ к этой свой «податливой» части, так и рискнуть и проверить – возможно ли это с тем, с кем мы сейчас общаемся. Способность бережно, но овладевать напрямую связана со способностью быть в чужой власти, и наоборот: знание о том, каково это - быть в зависимости, может сделать нашу власть бережнее. Застревание в одном из полюсов деформирует и то, и другое.

Редкая история - доступность обоих полюсов.

(окончание) Это правда бывает трудно – не превращать себя в упрек другому человеку, не коллекционировать обиды как своеобразный кредит, который потом будет предъявлен другому для уплаты (причем нередко разом). Пересматривать свои ожидания почти невозможно, если есть такая установка: или столько, сколько мне нужно – или вообще никак, я не соглашусь на эти «жалкие» крохи (хотя там может быть и уважение, и внимание, и забота – просто не в том количестве и не в такой форме, которые мы жаждем)! При таком раскладе или уж честно уходить, завершая отношения (мы имеем полное право не довольствоваться тем, что нам предлагают), или учиться ценить то, что есть. Чаще всего другие люди – наши родственники, близкие, любимые – дают нам столько, сколько позволяет их психическая организация. Бывают пиковые моменты, когда и мы, и они изобильны, и щедро делятся любовью больше обычного, но это именно пиковые моменты. Они проходят – и все возвращается к среднему, которое у всех у нас разное. Сможем ли мы примириться с этим, отгрустить и искать недостающее среди других людей, не отвергая полностью отношения – равно как и разрешить себе давать другим ровно столько «себя», сколько мы хотим и готовы, а не жертвовать из-за страха обидеть? Осознание «дефицитарности» не только моей, но и моих близких иногда позволяет научится ценить их вклад в наши отношения.

К обиде может добавляться и ревность, если мы обнаруживаем, что другому человеку достается столько же или даже больше внимания, чем нам. Но путь опять-таки: или уходить, или учиться ценить то, что рождается именно в наших отношениях (не пренебрегая отношениями с другими людьми). Учиться видеть то, что и мы – ценны для наших близких, что они тоже могут обижаться, тоже нуждаться в нас, и из этой потребности друг в друге может родиться что-то может и не громогласное, но нежное, доброе и красивое. Гарантий нет, но шансы есть.

Обиды

Кажется, обиде как чувству в широких кругах не повезло так же, как и жалости – оба переживания превращены в какие-то пугала, с которыми лучше дела не иметь. Про жалость я говорил много, хочется сегодня коснуться обид, мои и чужих.
Сердцевиной обиды является злость, смешанная с любовью, привязанностью или какой-либо другой эмоциональной значимостью другого. Я злюсь на человека, который мне важен, и который повел себя по отношению ко мне не так, как я хочу. Обида обнаруживает расхождения между ожиданиями и реальностью, и здесь важно понимать, на чем основаны мои ожидания: на прямых обещаниях и договоренностях с другим человеком, или же на моих желаниях и фантазиях. В первом случае мне придется как-то регулировать как договоренности, так и свои ожидания, а во втором – только свои ожидания, в одиночку.

Обида включает в себя и некоторое разочарование в другом, и жалость к себе – тому, который «ударился» о неожиданную реальность и ушибся, и желание сохранить отношения в сочетании с надеждой, что тот или та, на кого я обиделся, изменит свое поведение и даст-таки, чего я хочу. Всё вместе. Но раз человек нам дорог – то сложно прямо взять и вывалить на него свою ярость и претензии. Обида «сворачивает» злость, приостанавливает наше движение в контакт с другим, чтобы у нас была возможность найти лучшую, чем открытая враждебность и претензии, форму для общения с дорогим человеком, . А вот с формой как раз и возникают проблемы – не с чувством, а с формой его выражения.

Там, где нарушены прямые договоренности, более-менее понятно: ты обещал – ты не выполнил обещание, мне ужасно обидно, но я готов с тобой говорить о том, как мы дальше будем с этим быть. Может быть, ты извинишься и компенсируешь вред, если он был, или я просто увижу твою грусть и сожаление, или мы пересмотрим договоренности и ты не будешь из-за страха меня расстроить обещать мне то, чего не можешь выполнить. В общем, есть варианты – главное, чтобы оба были настроены на диалог, а не на мстительную перестрелку (потому что один из путей энергии из обиды – в сторону мести). На худой конец, если нарушенные обязательства обретают размер предательства, мы можем расстаться, четко понимая - из-за чего.

А вот с нашими ожиданиями гораздо сложнее. Когда близкий не дает нам столько любви и заботы, сколько мы хотим, может возникнуть страх: а точно ли ты меня любишь? Тогда формой для выражения обиды на это «недостаточно» может быть явное или скрытое вымогательство любви – хотя бы через чувство вины или постоянные требования знаков внимания. Может быть пассивная агрессия, внезапно вываливающиеся упреки или вспышки раздражения. Внутренняя бухгалтерия: я сделал тебе добра вот настолько, а ты мне очень-очень недодаешь. Обидно! Я тебе отомщу: вот ты меня о чем-то попросишь, а я тебе раз – и откажу, и ты почувствуешь, каково мне! Так или иначе злость копится, а прямо выразить ее не понятно как: ведь напрямую нам не обещали любить именно так, как мы этого хотим. Максимум, что мы можем – попросить о чем-то.

Нам очень сложно научиться брать от любимых людей ровно столько их заботы и внимания, сколько они могут дать по своему желанию или в ответ на нашу просьбу (а иногда они могут дать меньше, чем мы от них нуждаемся). Обида в такой ситуации – ведущее чувство. И, парадоксальным образом, она может цементировать отношения – пока я обижен, я хочу или хотя бы надеюсь на то, что ты все-таки додашь желаемого, как только увидишь мою нуждаемость. То есть я буду пытаться «добыть» из тебя дефицитные переживания. Но такая обида не возбуждает любви или страсти, в лучшем случае жалость на короткое время. Сложно находиться в хорошем контакте с человеком, про которого точно знаешь – он голоден до тебя, но у тебя нет столько внимания и заботы, а он или она не желают остановиться. Тут у кого чувство вины появляется, у кого – злость, у кого-то отвращение или даже ненависть (которая рождается, если невозможно отстраниться). (продолжение ниже)