Сегодня на сессии ПМЮФа обсуждали вопрос, который, мне кажется, давно назрел: как превратить принцип приоритета духовного над материальным, сформулированный в Указе № 809, из абстрактной нормы в живую правовую практику?

Готовых ответов у меня нет. Но поделюсь своими мыслями.

Мы как-то привыкли воспринимать поправки к Конституции 2020 года — отсылку к Богу, к исторической правде, к семье как союзу мужчины и женщины — как понятную, почти стандартную формулу. Между тем в контексте мировой правовой дискуссии это довольно радикальный шаг. Потому что речь идёт не просто о ценностях в преамбуле — речь о другом понимании того, кто такой субъект права.

Соборное Уложение 1649 года — наш по-настоящему систематический свод законов — строилось на чётком порядке обязанностей: перед государем, перед церковью, перед сословием. Это не право автономного индивида — это право человека, укоренённого в богоустановленном порядке вещей. Совсем иная антропология, чем та, которую мы взяли в девяностые. Там субъект права — автономный индивид: самодостаточный, не встроенный ни в общество, ни в историю, ни в нечто выше себя. Нормальная западноевропейская конструкция. Но она не наша.

Я отвечаю в Совете Федерации за бюджет и экономические отношения — поэтому разговор для меня неизбежно упирается в Гражданский кодекс. Это основной документ хозяйственных отношений между людьми, и его история довольно показательна.

Три века подряд Россия пыталась кодифицировать гражданское право — и каждый раз опиралась на готовый иностранный образец. Сперанский брал за основу французский Code Napoléon, адаптируя его к российским реалиям. Дореволюционный проект 1882–1917 годов строился уже по образцу германского BGB. ГК 1922 года создавался стремительно — разработка заняла чуть больше года — и тоже наследовал пандектную традицию, пришедшую через российские университеты. ГК девяностых сознательно ориентировался на западноевропейский либеральный стандарт.

При этом каждый раз лучшие юристы, работавшие над этими кодексами, умудрялись вложить в заимствованную конструкцию что-то своё — сохранить идеи, которые народ нёс из поколения в поколение. Но основание всегда оставалось чужим.

Сегодня мы впервые говорим, что хотим другое основание. За правками в Конституцию стояли миллионы обращений граждан — люди чувствовали, что Конституция 1993 года не вполне соответствует народному духу. И они были правы. Правки были приняты. Вопрос — что с этим теперь делать.

Полторы тысячи лет назад Юстиниан Великий столкнулся с похожей ситуацией: у него было серьёзное римское право — технически совершенное, глубоко укоренённое, — но языческое по своим основаниям в государстве, которое он выстраивал на основе православных ценностей. Он собрал лучших правоведов — комиссии насчитывали от десяти до пятнадцати человек в зависимости от этапа работы — и попросил их провести кодификацию: не отменить старое право, а переосмыслить его с нового основания. Они справились за несколько лет.

То, что они создали, европейское право использовало полторы тысячи лет — и мы как наследники Византии в том числе.

В 2008 году у нас уже была попытка переосмыслить Гражданский кодекс — серьёзная, с хорошей концепцией. Она осталась незавершённой. 809-й Указ, как мне кажется, даёт повод вернуться к этой дискуссии — и посмотреть на Кодекс через призму того онтологического запроса, который сформулировали поправки.

Это не значит отменить частную собственность или свободу договора — эти вещи разделяются, и справедливо. Но идея человека, который ни за что не отвечает перед обществом и ни во что не встроен, — вот это, мне кажется, требует разговора.

И не просто разговора. Нужна доктрина, нужны правовые школы, нужен разговор на базе нашей великой истории и призвания — разговор о том, в чём русский приоритет духовного над материальным.