Мои руки погрузились в холодную и вязкую глину, липкую, словно тесто. Она обволакивала кисти так сильно, как будто желала оторвать их с костями. Глина просачивалась под ногти, кружевные манжеты сорочки пачкались красным и становились тяжелее. Пальцы двигались медленно и с трудом, и я старалась не думать о том, на что они сейчас наткнутся.
Стоило попытаться вытащить руки, как их засасывало обратно, будто глина не желала упускать свою добычу. Но едва я доставала кисть, как образовавшийся туннель закрывался следом. Создавалось ощущение, будто глина не хотела, чтобы я снова ныряла в нее.
Словно Дом не желал отдавать то, что принадлежало ему.
Однако я делала это вновь и вновь. Позади меня мрачный и молчаливый стоял Томас, застыв, подобно статуе.
Наконец руки наткнулись на что-то. Я внутренне сжалась, понимая, что это может быть. Через секунду на поверхность вынырнуло нечто маленькое и круглое, покрытое густой глиной. Я стала оттирать ее, и когда наконец поняла, что держу, то задохнулась от ужаса и осознания.
Мои ноги подкосились, и я бы упала, если б Томас не подхватил меня. На ладонях лежало нечто, напоминающее детский череп. Крошечный и такой хрупкий, что лоб у него проломился только от одного моего прикосновения. Ладони Томаса, что удерживали меня, были холодны, как лед.
Мне было страшно думать о том, что Люсиль разделалась не только с женщинами, но и с собственным продолжением. Это делало в моих глазах ее не просто ревнивой и безумной, а почти одержимой идеей, что ничего не должно существовать, кроме нее, Томаса и этого Дома.
— Его следует похоронить отдельно, — едва вымолвила я, и голос мой звучал как будто в отдалении. — На фамильном кладбище.
— Да, — хрипло отозвался Томас, чуть сжав ладони на моей талии.
В голову прокрались непрошенные воспоминания о том, как Томас радовался рождению этого ребенка. Как он был счастлив и горд. Я непроизвольно повернула к нему голову, вглядываясь в печальное лицо и невинные голубые глаза. Он смотрел на меня так, будто сожалел.
Но чувства настоящей Люсиль… Это была смесь ужаса и ненависти к рожденному ею дитя, к бедному, искалеченному плоду их порочной и неестественной любви. Она без зазрения совести задушила младенца, когда он слишком долго плакал. Детский плач, как эхо из прошлого, снова стоял у меня в ушах, и чувство всепоглощающего гнева проникло в сердце. Меня тут же затошнило, заболела голова.
— Ты как? — неожиданно ласково произнес Томас.
— Нормально, — соврав, я оттолкнула его от себя. — Подай коробку.
Без лишних слов он взял с земли коробку с бархатным нутром, куда я аккуратно положила череп, облепленный красной глиной.
🔸🔸🔸🔸🔸🔸🔸🔸
🪞 Отражения в рисунках
👁 Зазеркальный мир
🔸🔸🔸🔸🔸🔸🔸🔸
📱 Вк 📱 TikTok 📱 Instagram
#CrimsonPeak
#Другой_сценарий