#душкотобер день пятый: расследование


Антону не повезло не видеть Олежу, поэтому он понятия не имел, чем тот занимается в квартире. Единственным чувством, каким Антон мог познать его, был слух. И Олежа был нем, как рыба.
Иногда, засыпая, Антон спрашивал в темноту: "ты еще здесь?" Олежа молчал, но потом все-таки сдавался, делал глубокий вдох и отвечал: "куда я денусь".
Если Олежа передвигался по квартире, Антон не мог этого видеть. Если Олежа занимался чем-то, Антон не узнавал об этом, пока не замечал парящую в воздухе книжку или ноутбук, печатающий сам по себе. 
Когда Антону хотелось пройтись, приходилось спрашивать разрешения – потому что Олежа летал за ним, как шарик на ниточке, и не мог просто остаться в квартире, если хотел. И если Олежа хотел погулять, Антону приходилось вставать и вытаскивать себя на улицу, даже если хотелось закрыться в ванной и плакать в кафель. Потому что он мог делать, что захочет, а Олежа мог жить только через него.
В один из дней Олежа заглянул в открытый шкаф. 
 – Это что? – спросил он тоном мамы, нашедшей пачку сигарет. Антон не видел, где Олежа находится, так что пожал плечами, продолжая пялится в потолок с заправленной кровати. По потолку проплывали отблески ночных машин. 
– О чем ты? 
– В шкафу. 
Антон усмехнулся, пытаясь улыбнуться. 
– Я думал, тебе нравится, как я одеваюсь. 
– Я не об этом.
Антон прекрасно понимал, что единственной вещью в его шкафу, стоящей обсуждения, была огромная доска. Но этот разговор все равно хотелось оттянуть. 
Можно было плакать. Можно было пытаться объяснить Олеже. Можно было извиняться за то, что он сделал – Антон понятия не имел, что все было настолько реально. Но, признаться, он сделал бы это снова. Олежа будет зол на него до конца своих дней. 
Он только нашел способ все исправить, а потом снова уничтожил – громко и феерично. 
Какое теперь Олеже дело до того, что он думал? До того, какие преследовал мотивы? Важно было то, что теперь Олежа остался навечно бестелесным духом, запертым в четырех стенах. По его вине. 
– Это расследование. Я пытался понять, кто тебя убил. 
Олежа хмыкнул. 
– И кто меня убил? 
– Не знаю, – Антон закрыл лицо руками. Вздохнул. Голос Олежи не двигался – тот, видимо, застыл на месте. Рассматривал фотографии, заключения, выписки. Молчал. Сглотнув, Антон продолжил: – Сначала мне сказали, что ты сам прыгнул. И... я пытался понять, почему. Не могло же это быть из-за… 
Он замолчал.
Говорить это вслух было до сих пор больно. 
Мама пыталась записать его к врачу. Сказала, что психолог поможет ему. Нужно выговориться. Тяжело, когда умирает близкий человек. Это поможет. 
И Антон заплатил семь тысяч за то, чтобы час просидеть в кресле, молча глотая единственную мысль, которая не покидала его все это время: это была моя вина. 
Я разбил ему сердце. Я прогнал его. Я высосал его до последней капли и бросил. Он спрыгнул из окна, потому что не мог вынести того, что я с ним сделал. Я – худший человек на свете. 
– Не могло, – отозвался Олежа. – Мир не вращается вокруг тебя, Антон. Пора бы тебе повзрослеть. 
– Я знаю. Но… Что-то же случилось. Ты бы не стал просто так… кончать свою жизнь. У тебя впереди было все. 
– Ну, сейчас у меня впереди нет ничего, – холодно отозвался Олежа, двигаясь, судя по голосу, в сторону двери. – И в этот раз мы оба знаем, почему. 


https://archiveofourown.org/works/93671026/chapters/250922761