#душкотобер, день первый

🔑 Дубликат

Олежа прислушался.
Из-за двери ванной доносился шум текущей воды. Минуту спустя послышался бархатный, фальшивящий голос – Антон пытался напевать что-то себе под нос. Да уж. Шутки из подслушки о том, что Антон был мачо из девчачьего журнала, шутками не были.
Убедившись, что Антон полностью поглощен этим занятием, Олежа отложил нитку с иглой. Лежавший на коленях плащ как будто засиял. Олежа нежно провел пальцами по бархатной подкладке. Прогладил лацканы. Решился – и накинул плащ себе на плечи.
Плащ ощущался совсем легко.
И сидел как влитой.
Олежа просунул руку под ткань и осторожно поправил паралоновые подкладки, придавя плечам форму. Расправил прямую линию, выпрямил спину, и шагнул к зеркалу, чтобы посмотреть на себя.
Плащ шился по меркам широкоплечего Антона, но на Олеже смотрелся ничуть не хуже. Олежа приподнял воротник, приглядываясь к алому – черные кудряшки, которые, по-хорошему, надо было бы подстричь, (были бы деньги), изящным вензелем легли на бархатную подкладку. Он всегда думал о себе как о “зимнем” цветотипе, но ярко-красный удивительно хорошо сочетался с его кожей.
– Как долго мы готовы молчать?.. – тихо спросил он у Дипломатора в отражении. Прокашлялся. Голос звучал сипло, и чего-то не хватало.
Осторожным движением Олежа вынул из кармана тюбик помады. Снял крышку осторожно, будто бы боясь, что из-под неё выпрыгнет насекомое. Покрутил основание – остатки помады мягко выползли наружу.
Как-то однажды он читал, что краситель в такой помаде делают из измельченных жуков. Мягкий стержень помады походил на плавленный воск. Олежа провел жирную линию под правым глазом. По коже побежали мурашки. Олежа снова мазнул, и еще, и еще – по носу, у века, под бровью. Холодная масса ложилась на горячую кожу.
В полутьме Антоновой квартиры Олежа шумно выдохнул, и уставился в зеркало – прямо Дипломатору в глаза.
Провёл по волосам рукой. Попытался уложить челку в одну сторону. Антону было легче – он всегда покрывал волосы толстым слоем лака, и Дипломатор менял его лицо, скрывая лоб, а маска выделяла массивные брови. Да и челюсть у него была что надо. Нет, Дипломатор Антона был протестом, восстанием, он выглядел взмыленным и грязным, кричащим с трибуны о том, что надо что-то менять. Олежа не мог позволить себе быть таким.
Олежа должен был быть как Антон.
Он зачесал волосы назад, прочесывая кудри пальцами.
Лицо стало длиннее. Обострился подбородок. Костяшками пальцев Олежа стер помадный грим – или попытался – и теперь красные полосы текли по щекам и пальцам, словно следы драки.
Он уставился себе в глаза – что-то, что он никогда не решался сделать с Антоном.
– Как долго мы будем молчать? – спросил он, пытаясь звучать уверенно. – Почему не поговорим о том, что лежит на поверхности? Чего ты боишься? Что изменится, если мы будем называть вещи своими именами? Вас так пугает правда?
Он не писал эти слова – они сами приходили на ум и падали изо рта. Дипломатор в отражении смотрел прямо в душу.
У него могло бы получиться.
Встать на сцену.
Раскинуть руки.
И сказать прямо. Без посредников, без грима. И честно, от всего сердца.
Пение затихло. Выключилась вода.
Олежа сорвал с себя плащ.
Дипломатор был его шедевром. И такие достижения не повторяются. Так что не стоит надеяться на большее.
Лучше уж приберечь хлипкое настоящее