Мы слишком легко гордимся своей эмпатией — как будто способность «сопереживать» автоматически делает нас внимательными читателями, тогда как на практике именно эмпатия чаще всего позволяет не замечать, как устроен текст, каким языком он с нами разговаривает и что именно этот язык с нами делает.

Когда мы читаем, например, «Мальчишек из Никеля», эмоциональный отклик почти неизбежен, и он справедлив, но если остановиться только на сочувствии, можно не услышать, как сухая, сдержанная интонация постепенно превращает частную историю в обвинительный документ эпохи; точно так же в «Я исповедуюсь» масштаб трагедии работает не только через боль персонажей, но и через сложную, почти музыкальную композицию повествования, где язык — самостоятельная сила, а не прозрачное стекло для наших чувств.

Эмпатия удобна, потому что она оставляет нас морально правыми и эмоционально вовлечёнными, но язык — особенно в серьёзной литературе — требует большего: замедлиться, услышать интонацию, заметить повтор, ощутить, где автор намеренно сбивает ритм, и признать, что иногда текст говорит не то, что нам хочется почувствовать, а то, что мы предпочли бы не расслышать.