Скрип ручки о бумагу был единственным звуком, нарушавшим тишину кабинета. Фёдор склонился над листом, выводя что-то аккуратным почерком, дверь бесшумно открылась.
— Фёдор, я принёс чай.
Голос Ацуши был тихим и ровным, но в нём звучала та особая нота, которая всегда заставляла Достоевского замирать. Он поднял глаза. Мальчик стоял на пороге с подносом в руках – прямая спина, опущенный взгляд, но в этом взгляде читалась такая преданность, что Фёдор едва заметно улыбнулся.
— Ты вовремя, мой дорогой Ацуши. Я как раз думал о тебе.
Он знал, что эти слова заставят сердце тигра биться быстрее. И действительно – на бледных щеках Накаджимы проступил едва заметный румянец. Он поставил чай на стол и замер, ожидая дальнейших указаний.
Фёдор протянул руку и коснулся его запястья. Лёгкое прикосновение, но Ацуши вздрогнул, как от удара.
— Садись. Я хочу, чтобы ты был рядом.
Мальчик послушно опустился на колени у кресла, положив голову на ручку, почти касаясь пальцев Достоевского щекой. Глаза его закрылись, и на лице застыло выражение блаженного покоя. Он был счастлив просто быть здесь, быть нужным.
Достоевский смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде смешивались холодный расчёт и что-то ещё – тёмное и жадное. Этот мальчик был идеальным орудием. Сильным, послушным, готовым убить по его слову. Но Фёдор ловил себя на том, что ему недостаточно просто использовать Ацуши.
— Ты ведь сделаешь для меня всё, правда? — спросил он, перебирая серебристые пряди.
— Всё, — выдохнул Ацуши, не открывая глаз. — Для тебя – всё.
В этом простом ответе было столько искренности, что Достоевский почувствовал знакомый укол в груди. Зависимость. Проклятая, унизительная зависимость от этого преданного взгляда, от этого дрожащего голоса, от того, как Накаджима произносил его имя.
— Я рад работать с тобой. — прошептал он.
Ацуши поднял глаза, и в них светилась та самая безусловная любовь, которую Достоевский презирал во всех остальных, но в этом мальчике он находил её невыносимо прекрасной.
мне не нравится образ Ацуши в этой зарисовке... ладно