ᴋиᴛ запой.🐳: “𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒪𝒹𝒶𝓈𝒶𝓀𝓊 Серый утренний свет сочился сквозь больнич…”

𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒪𝒹𝒶𝓈𝒶𝓀𝓊

Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.

Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.

— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.

Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.

— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.

Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.

— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.

— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.

Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.

Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.

Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.

— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.

Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.

А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.

Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.

Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?

Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.

Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.

Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.