Белый снег за окном кабинета казался Ацуши таким же холодным и равнодушным, как взгляд Достоевского, когда тот ставил очередную "неуд." в его зачетке.
— Накаджима, — голос преподавателя звучал мягко, почти ласково, но от этого по спине бежали мурашки. — Это уже четвертая ваша оговорка за семестр.
— Я исправлюсь, правда! — Ацуши вжал голову в плечи, пряча покрасневшие уши за белоснежной челкой. — Дайте мне еще одну пересдачу. Я… я выучу.
Фёдор медленно обвел пальцем край своего стола, словно рисуя невидимые линии. На самом деле он знал: Ацуши совсем не тупой. Он – гениальный, но до невозможности рассеянный. Вместо конспектов по материалу он читает ночью детективы, а на лекциях рисует в тетради всякий бред. Но смотреть, как этот неуклюжий юноша закусывает губу, пытаясь вспомнить цитату, было любимым ритуалом Фёдора.
— Хорошо, — Фёдор откинулся на спинку кресла, складывая длинные бледные пальцы в замок. — В пятницу. В это же время.
Накаджима выдохнул с облегчением, и на его лице расцвела та самая смущенная, виноватая улыбка, из-за которой Достоевский, собственно, и придумал эту систему вечных "хвостов". Он бы мог поставить зачет автоматом еще месяц назад. Но тогда он больше не увидит, как тигр мнет в руках потрепанную тетрадь, как его глаза становятся влажными от отчаяния, а потом вдруг сияют надеждой, когда препод говорит "приходите".
— До пятницы, — Фёдор чуть заметно улыбнулся, глядя, как студент пулей вылетает из кабинета, спотыкаясь о порог.
Ацуши, уже в коридоре, прижимая к груди рюкзак, прошептал самому себе:
— Он точно хочет меня отчислить…
Но в его груди почему-то бешено колотилось сердце. И он уже знал, что в пятницу снова перепутает все цитаты. Просто чтобы услышать этот бархатный, насмешливый голос и почувствовать на себе пронзительный взгляд этих красивых глаз.
Здравствуйте,
достацу.
спокойной ночи.