писала по аушке от Каштан, омегаверс!!
Сегодня была тяжелая ночь. Моника, их младшая, снова плакала, и Сигма, уже бледный от усталости, качал ее на руках, чувствуя, как тонкие кости ноют от напряжения. Он не хотел будить Ацуши, тот пришел под утро, и от него пахло чужим парфюмом и алкоголем. Горький, приторный запах Кёки въелся в воротник рубашки мужа, но Сигма, привычно сжав зубы, просто аккуратно повесил пиджак в шкаф.
Он медленно провел рукой по волосам, и в расческе снова остался целый клок светлых волос. Сигма посмотрел на свое отражение в зеркале, тени под глазами залегли так глубоко, что казались синяками. В свои двадцать шесть лет он выглядел на все тридцать пять. Измученное лицо, тусклая кожа... Он знал, что превратился лишь в тень себя прежнего.
"Говно" — пронеслось в голове. — "Ничего не могу для семьи сделать"
Когда дочь наконец уснула, Сигма лег на край кровати, стараясь не касаться Ацуши. Но муж, даже во сне, повинуясь инстинктам, притянул его к себе, уткнувшись носом в макушку. Сигма замер, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.
— Прости, — прошептал он в тишину. — За то, что я такой...
Он не заметил, как Ацуши приоткрыл глаза. Альфа был пьян и зол на себя, но, глядя на дрожащие плечи Сигмы, он ощутил лишь глухую тоску. Он любил его до одури, своего омегу, который стирал пальцы в кровь о быт, пока сам Ацуши, искал утешения в стороне, поддаваясь зову крови.
— Глупый, — выдохнул Ацуши, сжимая Сигму в объятиях.
Но Сигма уже не слышал. Он спал, сжавшись в комок, и даже во сне его губы шевелились, словно складываясь в беззвучное "извини". Ацуши смотрел на его редеющие волосы, разбросанные по подушке, и понимал: инстинкты – ад, но Сигма – его единственный дом. И он понятия не имел, как спасти свой дом от разрушения.