Сегодня прошел ровно год со дня ухода Кирилла.


…Странно называть уход человека с терминальным заболеванием неожиданным, но для нас, его семьи, это было таковым. Мы все, но самом деле, умираем in medias res - в середине истории. Своей и чужой. И когда отец заболел и фиброз легких постепенно забрал все его силы, и когда мы поняли, что ситуация значительно ухудшилась и в дело следует подключать онкологов, и когда я стояла в реанимации и смотрела на экран с откровенно дерьмовыми показателями, и даже тогда, когда мне выдали свидетельство о смерти с его именем на бланке, во все это было практически невозможно поверить. Отец был константой в столь многих уравнениях, описывающих мою жизнь и жизни других людей, что представить изменение данного параметра означало крах и последующий пересмотр всей системы этих уравнений.
Уверена, что и для многих из вас, читающих эти строки, в это было очень тяжело поверить. Я искренне благодарю вас всех за поддержку, материальную и моральную. Так вышло, что мы тогда никому не сообщили о том, где и как прошли его похороны. Кирилл не хотел себе ни похорон, ни прощания - он и сам не ходил на похороны друзей и знакомых, желая запомнить их живыми.
Поэтому вместо классических погребальных обрядов отец был кремирован, а его прах развеян над одним из пиков в горной цепи Саян - в месте, которое он очень любил и которое теперь хранит его покой.


…Кирилл Витальевич Дюндик был необычным человеком - тем самым 99 перцентилем во всех отношениях. При встрече с ним первое, что вам бы бросилось в глаза - его рост. Благодаря двум метрам роста отца всегда было легко найти в любой толпе - он возвышался над ней, словно скала над лесным массивом. Рост был отличной метафорой и для его кругозора - всю жизнь отец стоял несколько выше и видел мир дальше и шире многих людей.
Это обстоятельство привнесло в его жизнь два аспекта: изоляцию от остальных (на вершине, как известно, одиноко) и желание сделать окружающую среду лучше с помощью имеющихся и него навыков (в конце концов, обязанность сильного - защищать слабых, а обязанность прозорливого - показывать путь менее проницательным).

Быть ребенком такого человека - это особый опыт. Кирилл был тем редким родителем, который всегда поощрял любопытство в разумных пределах, и не было такой темы, вопрос по которой ему нельзя было задать. Он никогда не воспитывал нас силовыми методами, да и в этом не было необходимости - мы совершенно не боялись отца, но нам очень не хотелось его разочаровывать.
Мое любимое детское воспоминание - это то, как когда мы с братом были еще дошкольниками, отец всегда укладывал нас спать. Я и брат лежали в своих кроватях, а отец (тогда еще, кажется, мы по-детски звали его «папой») растягивался по весь рост на огромном пледе на полу детской; свет торжественно выключался, и нам было позволено задать ему три вопроса любой сложности на любую тему, а отец на них развернуто отвечал. Помню, что я почти всегда задавала вопросы о принципах естествознания, потому что отец умел здорово разъяснять то, что в энциклопедиях и справочниках было написано слишком сложно для детского понимания. Иногда у нас с братом не было вопросов, и мы втроем проводили эти минуты перед сном, сонными голосами обсуждая произошедшее в течение дня или планы на завтра; иногда мы спорили о чем-то; а иногда отец засыпал первым. Момент отхода ко сну был для меня-ребенка самым любимым из всего дня именно из-за этого ритуала.
Сейчас я удивляюсь отцовской хитрости - используя удовлетворение детского любопытства как приманку, он легко соблюдал абсолютную дисциплину среди двух довольно неуправляемых обычными методами детей. Он не был «обычным родителем», да и не мог бы им стать просто в силу собственной сути.

Жизнь Кирилла Дюндика вообще была постоянной борьбой с обыденностью, заурядностью, покорностью и невежеством. Он был тем, кто мог спокойно озвучить то, о чем остальные думали, но боялись сказать. Он не страшился быть непонятым или осуждаемым.