В качестве ночлега была выбрана угловая комната. Пока мы поднимались по отсыревшей лестнице, скрипела и стонала каждая ступенька, и мне казалось, что все соседи (а их в этой дыре их было много) просыпались и вот-вот могли выбежать и скинуть нас на первый этаж.

— Ты можешь идти тише? — шикаю на Феликса, чтобы он прекратил шагать так, будто поднимается на подиум. — Мы всех разбудим.

— Еще я буду ради них на носках ходить! – доносится из темноты где-то сверху.

Из-за спортивных ботинок он стал еще выше, и наши и без того натянутые отношения стали отношениями на расстоянии.

По привычке хочу включить телефон, но при повторном нажатии вспоминаю, что у нас всё разрядилось. Ориентируюсь в темноте только по тому скрипу, что раздаётся впереди. Этот звук помогает мне следовать за Феликсом. Ему звук за спиной подсказывает, что я не убилась.

— Они все тут неадекватные и пьяные. И их больше, чем нас. Плагг не сможет меня трансформировать!

Тащусь по нескончаемому коридору, паникую и ворчу, а скрип половицы играет на моих нервах.

— Маринетт, — Феликс резко затормаживает. Звенит ключ. Феликс шарит в поисках замочной скважины и с насмешкой произносит: — Тут все бухие. Это мы в полночь спать ложимся. А они в восьмой раз опохмеляться пойдут.

Не сдерживаю кривой смешок. Прав ведь.

Щёлкает замок. Неужели я впервые за три дня лягу на что-то похожее на кровать?

Мечтаю включить свет, посмотреть в зеркало и с мылом три раза вымыть руки. Чтоб до красных разводов. Боюсь представить, сколько микробов у меня под ногтями.

Феликс изменяет привычке вначале впустить даму и свет не включает.

— Подожди тут.

Напряжённо киваю, остаюсь на пороге и беспокойно вожу пальцем по кольцу Нуара.

Феликс запахивает шторы, чтобы ни один уголок комнаты не был доступен с улицы, и включает старую лампу. Она вначале искрит, жалобно мигает, потухает и резко – когда надежда уже покинула меня – загорается болезненным желтым светом.

— Хорошая девочка, — Феликс похлопал по крышке лампы. — Так, заходи. Дверь я закрою.

Изучаю грустную картину вокруг. Две узких кровати с выцветшими, на вид колючими серо-зелеными одеялами. Облезные тумбы, на одной нет краски, на другой отвалилась дверца. Паркет с дырками. На стенах кое-где сползли серые обои. От воды – тут явно всё протекало в дождь – остались грязные разводы. Воздух тяжёлый, затхлый.

— М-да, и это стоило сто долларов, — Феликс ногой свернул пыльный ковер. — Интересно, тут кто-нибудь умер от тоски?

Одариваю его укоризненным взглядом. Он улыбается и проходит к окну, из-за шторы смотря на парковку.

— Я бы поспорил с тобой, что уже к шести утра нам проколят все колёса. Мне кажется, я им не понравился.

Маринетт фыркнула, снимая одеяло с деревянной кровати: на одной не оказалось застеленной простыни. Просто фантастика.

На стойке регистрации и на парковке Феликс никого не трогал, но одним взглядом дал понять, что может дважды купить, снести, разбомбить и снова собрать мотель. Его превосходство над всеми гостями, которых они встретили в холле, чувствовалось во всём: в манере держаться, иронично говорить, тонко улыбаться. Будет хорошо, что если им пробьют только колёса.

Одновременно оба посмотрели на окно.

— Из окна дует, надо чем-то заклеить, чтобы мы не простыли, — Маринетт достала из дорожной сумки плед.

— Интересно, если стулом выбить стекло и прыгнуть с третьего этажа, мы потом добежим до машины? — Феликс подёргал хлипкую оконную конструкцию.