Амели с неприятным чувством следила за Адрианом, катающим Манон у себя на шее. Девочка заливалась смехом, и этот звук чистейшего счастья был глумлением над всем, что сделала Амели. Она стиснула зубы, пытаясь сохранять достоинство в самой недостойной ситуации, показательно отвернулась от поляны, где играли дети, и врезалась глазами в большую фотографию сестры, перевязанную черной лентой.

Официанты продолжали выносить закуски, приглашённые тихо переговаривались, но даже на расстоянии Амели слышала, как они обсуждают новые путешествия и очередные разводы и перемывают кости тем, кто не пришёл.

Чувствуя, что может довести себя до истерики, Амели дрожащей рукой, с маниакальностью, граничащей с сумасшествием, принялась поправлять розы, от которых ломился стол. Было отвратительно вспоминать, как бывший коллега Эмили, явившись на годовщину ее смерти, багровыми розами выразил свое уважение к погибшей сестре, а теперь сидел и травил пошлые шутки.

Амели так рассердилась, что вырвала клок лепестков из розы.

— Адриан! Адриан, подойди сюда! – она нервно закричала.

Адриан спустил девочку на землю, взволнованно кивнул тете и сразу же пошёл навстречу.

Амели попыталась вернуть себе спокойную улыбку, трясущейся рукой выбрасывая вырванные лепестки на газон.

— Я здесь, — Адриан ласково спросил: — Чем-то помочь?

— Хотела поговорить с тобой, — Амели мягким движением накрыла руку Адриана, бросив мимолётный, пропитанный презрением взгляд, на гостей. — Знаешь, я тут вспоминала тот день. Похороны Эмили. Тебе было столько же, сколько сейчас Манон. Так быстро время...

Адриан сохранил славную улыбку доброго племянника, но всё его тело будто пронзило. В голосе почувствовалось юление:

— Да-а, интересно. Скажи, а пледы не нужно вынести? Я могу сам сходить, официанты итак заняты.

— Что? — Амели свела брови, и ее красивое лицо исказилось так же, как при виде гостей. Она с дрожью быстро прошептала: – Нет-нет, всего хватает. Стой здесь, — Амели располагающе улыбнулась, крепче сжимая руку Адриана. — Так вот, в тот день – я думаю, ты помнишь, – лил дождь, тебя оставили одного в машине и ты...

— Хорошо, если пледы не нужны, может, принести свечи? Или камин в беседке разжечь? Вон бабуля Жак дрожит.

— Ей девяносто три, она уже не мёрзнет, — Амели вцепилась в локоть Адриана, негодуя из-за того, что он в третий раз собирался ее перебить. — Так вот! Ты остался в машине! И чтобы ты не плакал! Мы...

Адриан вырвал руку, быстро качая головой:

— Я не хочу говорить об этом.

Амели рассеянно заморгала. Не понимая, как можно так поступать, она укоризненно протянула:

— Это день памяти твоей мамы...

Адриан непримиримо смотрел на тетю.

Амели давила, заставляя Адриана чувствовать себя последней тварью на планете.

— Смысл таких дней, чтобы скорбить вместе, вспоминать вместе и...

— А я не могу.

Ей нужно было говорить об этом, чтобы жить.
Он не хотел вспоминать, чтобы тоже жить.

Взрыв хохота за соседним столом вывел Амели из себя.

— Господи, Адриан, вы с Феликсом – единственное, что у меня осталось, и если мы будем в такие дни врознь, если он продолжит сбегать на работу, а ты – прятаться и юлить, то какая семья из нас останется?! Что со мной будет?! — Амели кинулась на племянника, сокращая дистанцию.

Адриан отвёл взгляд, про себя считывая помешанное состояние тёти, но собственная боль, которую она задела своим горем, была сильнее. Он с достоинством прошептал:

— Но мы делаем всё для того, чтобы ты чувствовала себя счастливой и живой. И пусть моё нежелание говорить о маме будет единственным, что вредит тебе.

У Амели от нервного напряжения на лбу воспалились вены. Она на эмоциях высказала:

— Даже Кот Нуар, навещающий меня, и то больше сочувствия проявляет!

Губы Адриана сложились в улыбку странного удовольствия. Он вежливо склонил голову:

— Хорошо. Уверен, вечером он тебя выслушает.