«Безумие единиц — исключение, безумие целых групп, народов, времён — правило» (Ницше)
Костюм пах тяжелым, нагретым металлом и старым потом.
Гермозатворы на сочленениях скрежетали, будто зубы в аду, надрывно скрипели, когда он переставлял ноги по спекшемуся стеклу.
Горизонт впереди жил своей жизнью — там, в ста километрах, вторая волна давала о себе знать вспышкой, ослепительной, как мгновение судного дня.
Первая волна уже ушла. От нее осталась только дрожь в икрах и тонкий звон в ушах, который не могла заглушить даже надёжная подкладка шлема. Серфить на воде — удел скучных и сытых. Вода принимает мягко, она прощает ошибки. Здесь, на плазме, где уносит мощь ударной силы, прощения нет. Только расчет и сноровка.
Он уже давно сошел с ума. Родной мир его погиб, захлебнувшись в жесточайших кровавых разногласиях, заставив рассудок немногих выживших спрятаться в безумном эскапизме, словно в бункере.
Вот он, истинный космический туризм. Что ему эти орбитальные курорты с искусственной синевой, где ходят старые пердуны с голубой кровью и пьют коктейли, глядя на звезды через бронированное стекло. У них безопасные сейфы в банках и безопасная смерть в девяносто пять лет, под капельницей с дорогим коньяком. Унылая судьба, горькая доля скучных людей, возомнивших себя космической аристократией.
Его тошнило от их прилизанной участи.
На очередной планете разгорелся конфликт, и он посадил свой челнок сюда. Аборигены доигрались: две расы, три религии, одна лужа нефти величиной с океан. Банально до зубного скрежета. Таких миров в галактике — как окурков в дренажной канаве.
Но именно здесь заряд был поставлен грамотно. Двадцать пять мегатонн. Идеальный подъем, никаких воронок-убийц, только ровный, гудящий настил из огня, мчащийся со скоростью звука.
Вторая волна ударила. Сначала пришел гул — он ощутил его не ушами, а всем нутром, всеми органами. Потом свет. Даже сквозь фотохромные фильтры он был острым, как осколок бутылки в глазнице. Костюм взвыл сервоприводами, компенсируя чудовищное давление. На долю секунды он будто стал тяжелее черной дыры, позвоночник хрустнул.
А потом наступило оно — скольжение.
Он оттолкнулся от расплавленного камня и прыгнул внутрь волны. Пластина, зажатая в перчатке (он никогда не называл эту штуку «доской»), поймала поток перегретой плазмы. Мир перевернулся и стал черно-бело-алым. Внизу кипела земля, испаряясь, как грязная лужа в полдень. Справа, в километре, ветер нес остов какой-то боевой машины, скрученный в бараний рог. Она кувыркалась в потоке быстрее, чем он скользил.
Вот она, сердцевина.
Никакой музыки в шлеме. Только треск дозиметра, собственное дыхание — хриплое, влажное. Костюм держал. Держал хреново, по визору поползла тонкая трещина, но держал.
Он подрезал гребень ударной волны, уходя в сторону от эпицентра, туда, где плазма смешивалась с выброшенной в стратосферу пылью. Момент чистой, абсолютной свободы. Здесь был только рев рождающейся пустыни и его собственная воля, противопоставленная физике апокалипсиса.
Через девятнадцать секунд все кончилось. Волна ушла к горам, оставив его стоять по колено в радиоактивном пепле, похожем на грязный снег. Пар валил от сочленений костюма. Система охлаждения пищала о критическом перегреве.
Он чувствовал, как кожа на пальцах стала розовой, обваренной изнутри, будто собственным потом. Хорошо. Больно — значит живой.
В наушнике щелкнул вызов челнока. Автопилот скучал на высокой орбите, наматывая круги.
— Курс на следующий квадрат? — спросил бездушный синтезированный голос.
— Валим отсюда. Тут волна грязная была, с пылью. Не понравился откат.
Он поднял пластину, отряхнул с нее слой спекшейся сажи и зашагал к посадочной точке. Костюм скрипел, как старые сапоги. Где-то через три прыжка будет новая война. Нужно успеть на гребень. Потому что скоро здесь будет тот самый унылый курорт, где голубая кровь будет пить коктейли на руинах, даже не зная, какой силы волна здесь прошла совсем недавно. Им не понять. А ему плевать.
На развитие:
Сбербанк: 2202 2068 0557 8130
Тинькофф: 5536 9141 8106 1122