Есть распространенный стереотип, мол, журналисты рады всяким неприятностям — если случилось что-то плохое, значит будет о чем написать. Трудно сказать, что мы сами хотя бы отчасти не способствуем поддержанию этого образа.
Но на самом деле никому из нас, когда действительно случается что-то плохое. Вряд ли кому-то из моих коллег с "Фонтанки" хотелось проводить ночь в попытках разузнать, где там какой дом горит. Уверен, что у сотрудников "Осторожно, Петербург" были другие дела в 5 утра, кроме отслеживания количества сбитых беспилотников.
Вряд ли моим коллегам с "Моего Района" хотелось в воскресенье подсчитывать число пострадавших. Мы с моим коллегой Максимом Бабенко точно могли провести утро воскресенья лучше, нежели собирая обобщение по тому, что происходит в городе. Но эта работа, которую кто-то должен сделать, чтобы люди хоть как-то понимали, что происходит в их городе.
И тут, конечно, опять всплывает тема ограничений на освещение информации. Пока журналисты вынуждены ориентироваться лишь на то, что дозированно выдается в официальных комментарии полнятся самыми цветастыми "подробностями" событий, которые толком невозможно проверить, подтвердить или опровергнуть. Вспоминается книга историка Владимира Козлова "Неизвестный СССР" о массовых беспорядках в Советском Союзе:
В отсутствии информации, когда ничего нельзя было выяснить, слухи обладали чудовищной силой воздействия.
А вообще, главное чувство (эмоция, состояние — не знаю, как это назвать) коллег, с которыми я сейчас общаюсь — усталость. В моменте люди мобилизовались, но сейчас постепенно расползаются, чтобы заняться своими делами. Все как писал Евгений Зиновьев: «Новости о Коврах перестали интересовать читателей. Все привыкли».
И все же очень страшно писать заголовок: "Первый погибший, закрытие участка ЗСД, повреждение минимум 12 многоэтажек…"