Как-то раз, на одной из тех скучных пар на философии, Джон услышал фразу, что боль – путь к очищению. Тогда он пропустил ее мимо ушей, занятый куда более приземленными делами, чем дискуссии о смысле жизни и месте человека в ней, а через долгие годы, добившись грандиозного успеха и став лицезреть собственное имя и лицо на улицах города, и вовсе думать забыл.
А сейчас вспомнил.
Потому ли, что все его тело сводило от безумной, невыносимой боли? Потому ли, что его единственным желанием было поскорее встретить свою смерть? Смыть с себя это удушающее чувство, в котором в одно и то же время было намешано столько всего, что любой, кто попытался бы это осознать, распутать этот клубок, тут же лишился бы рассудка. Ни люди, ни мироходцы… ни даже боги не были на это способны.
Время – одновременно самая простая и самая сложная концепция, существующая в их мире.
С губ Джона сорвался хриплый смешок, но из-за спазма он больше напомнил жалкий хрип.
Боль – это очищение?
Значит ли это, что в этот самый момент он мог попросить прощения у всех, кого обидел? Мог ли попросить прощения у милашки Молли, в которой, зачастую, даже человека разглядеть не мог? Да, хорошенькая, да, временами острая на язык и довольно смышленая, но такая… пресная. Скучная. Джону она совсем не была интересна. Она как дешевая жвачка – вкус есть, но он очень слабый и почти сразу пропадает, а во рту остается только неприятный привкус и резиновое жевательное месиво, которое с отвращением терпишь, чтобы выплюнуть в ближайшую мусорку.
Мог ли он попросить прощения у Саши? У своей милой, чудесной младшей сестры. Для которой в детстве изобретал простенькие игрушки, так как не было денег на настоящие. Для которой работал холодными зимними вечерами и знойными летними днями, чтобы хватило денег на платье, на которое она засмотрелась в магазине ниже по улице. Которая стала первой, кто узнал о его мечтах и стремлениях, которая стала первой, кто в него поверил и продолжала верить вплоть до самого конца – до желанного успеха, позволившего ему одарить Сашу всем, что она заслуживала.
Всем, кроме долгой и счастливой жизни.
Мог ли он попросить прощения у Саймона? У автоматона, рожденного из одного лишь чувства – вселенской скуки. Саймона, в которого Джон изначально много не закладывал. «Просто будь умным и будь рядом», сказал ему Джон, когда тот впервые задался вопросом о причине своего существования. Думал ли хоть кто-то из них, что искусственная жизнь, созданная руками властолюбивого нарциссичного гения, станет «жизнью» настолько, что бездушного робота заденут правдивые слова о куче металлолома? Джон не догадывался. Как и Саймон. Но сожалений нес в себе больше, чем его единственный друг – шестеренок и болтов.
Мог ли он извиниться перед Лололошкой? Наверное, он единственный, кто эти извинения услышит. Хотя бы частично.
Ведь даже сейчас, когда они с Джодахом корчатся и стонут от боли на холодном кафельном полу, пачкаясь в пыли, оставшейся от чертовой везучей Окетры, он бы здесь. Сидел рядом, опустившись на корточки, и смотрел своим фирменным жалобным взглядом щенка, которого только что пнули. Хотя единственным, кто мучился, был Джон, этому проклятому двойнику всегда нужно было зациклить все на себе, перевести весь свет софитов на себя. Хотя Джон не мог его за это ненавидеть – сам ведь любил делать точно так же.
- Ничего не бойся, - шепнул Лололошка, и его холодная ладонь коснулась волос Джона, мягко, почти ласково. Потом и вовсе опустилась на лоб… или только опускалась? Контролировать своевольное течение времени становилось все сложнее, а боль разгоралась уже не простым костром, а целым пожаром, перекидывающимся с одного органа на другой. – Скоро все закончится, знаешь? Совсем скоро. Потерпи.
Джон не хотел знать, что это значит. Так же, как не хотел знать, почему у его двойника серая прядь и откуда взялся этот странный безвкусный костюм, похожий на дизайн персонажей из какого-нибудь дурацкого сериала. Все, о чем он думал, - что боль скоро закончится.
А значит, свое очищение он прошел.
#фееиричныезарисовки