Деб сидит в чужой квартире, в гостях. Ему не по себе, и оттого весь он напряжен, вытянут как по струне. Скулы резко выпирают, кулаки еще немного, и тоже сожмутся до боли в ладони, куда вопьются короткие, неаккуратно стриженные ногти. Сидит Деб на предложенном диване прямо — колено к колену, и, не смотря на теплую водолазку, чувствует пробегающий по телу холодок.

Кэп лениво проходится по комнате, заруливает на кухню.

— Чай будешь? — спрашивает оттуда.

Деб кивает. Спохватывается, отвечает:

— Да. Черный с сахаром. Две ложки.

С кухни слышится звяканье посуды.

— Ты чай с сахаром пьешь? — не то удивляется, не то просто интересуется Кэп, возвращаясь с наполненной кружкой. Протягивает Дебу — тот быстро, почти судорожно хватается за нее пальцами.

— Кипяток, — замечает Кэп.

— А… — Дэб и сам чувствует обжегший ладонь жар, — да, — оборачивается, ища, куда можно поставить. Жгет с каждой секундой все сильнее, и простой жар становится все невыносимей…

Кэп быстро выхватывает у него кружку. Ставит на ближайших стол.

— Извини.

— Все норм.

Замолкают. Деб перед собой не смотрит — утыкается в созерцание покрасневших пальцев. Сгибает и разгибает ладонь. Кэп напротив, не садится. Ждет чего-то…

Это неправильно. Неправильно находиться в квартире у своего лечащего врача. В гостях у его сына. Врачебная этика давно пошла к черту.

Неправильно — а Деб сидит. Пришел сам, зачем-то… Зачем? Встать бы, придумать любой удобный предлог и смыться. Но это еще более неудобно… И он сидит. Мысли бешено крутятся в голове, но не могут остановиться ни на чем конкретном.

— Больно было? — вдруг спрашивает Кэп. Вопрос звучит неожиданно, так что Деб даже не сразу находится, что ответить.

— Не знаю?

— Подумай.

— Ну, горячо было… кипяток же.

Кэпа ответ будто не устраивает. Он смотрит внимательным, нечитаемым взглядом, и поднявшему наконец голову Дебу вновь становится не по себе.

— Было, — соглашается.

— И что ты почувствовал?

— Кроме боли и кипятка? — Деб неуютно смеется, — не знаю. Испугался, что пролью?

— Поэтому не отпустил?

Они пялятся друг-другу глаза в глаза. Жутко, до мурашек. Странно — так не должно быть, не должен Деб так откровенно пялится в глаза всяким парням своего возраста.

Он много чего не должен. А делает.

— Ты вредил себе?

— Слушай, — Деб вдруг резко жмурится, будто таким образом может прогнать странное наваждение, — ты не свой отец. За этим меня пригласил? Обсуждать то, что тебя не касается?

На вопросы Кэп не отвечает. Но внезапно присаживается рядом — легко, свободно.

— А я вредил, — как бы невзначай сообщает, — себе тоже вредил, но больше — другим. Это, к слову, порочится куда больше, хотя суть одна и та же. Я не хочу тебя напугать, — опять глаза в глаза, Кэп поворачивает голову, — и я не какой-то больной садист. Я бы никогда не навредил человеку без его согласия. И котят не режу, — пресекая вопрос Деба, — максимум лягушек. Но факт остается фактом. Почему-то вдруг показалось, ты поймешь, о чем я, вот и все.

Деб поводит плечами. Ему все еще странно, даже как-то жутко, но страшно — не страшно. И Кэпу почему-то хочется верить.

— Я едва выжил, — хмыкает Деб, — думаешь, сильно спешу на тот свет?

— А не обязательно спешить, — спокойно возражает Кэп, — как думаешь, зачем людям это все? Как раз затем, что боль — один из способов почувствовать себя живым. Далеко не самый опасный, кстати. Многие предпочитают вещества, или, скажем, азартные игры — один хрен зависимости.

— Погоди, — дергается Деб, — ты сказал, что вредил другим, но с их согласия?…

— Подрабатывал тату-мастером. Иногда приходят забитые до такой степени, что невольно задумываешься… А не является сеанс легальным способом подвергнуться боли?

Деб молчит. Все это, конечно, странный бред… Но такой уж бред ли? Кэп закатывает рукав: презентует татуировку. Нечто морское, с переплетениями водорослей и щупалец.

— Сам бил?

Кэп качает головой.

— Отец.

— Он тоже? — удивляется Деб.