Когда в небесах останутся лишь небоскребы,
Под ветром и солнцем блестя стеклянной ботвой,
Я город покину, бетон почернеет от злобы,
И вслед прохрустит - ну чо ты какой, я скажу - ну, такой.
И уйду в тишину, в крылатый закат, попросту сгину,
Чтоб зло во мне выло,
Боясь погружаться во тьму.
И мертвыми воробьями буду кормить краснеющую рябину,
Чтоб неповадно было.
Чтоб никому.

А некто пройдет по двору, силен и неспешен.
Чья-то бабушка ягоды рвёт своей детской рукой,
Ей на ладонь упадет моя злость кровавым мясом черешен,
И наступит покой, такой невозможный покой,
Который нельзя попросить,
Нельзя угадать или вымолить.
Он легче, чем сон и светлее, чем детская смерть.
Его можно из воздуха, как из мрамора белого, выломать,
У соседа на дачном участке через забор подсмотреть.

10.2022
#Написано_в_можжевельнике