1. Имеет ли писатель вообще возможность хотеть писать? Творческий замысел это прям такое самостоятельное понятие?
Очень важно при обсуждении не поймать синдром завуча, как будто бы достаточно артикулировать роли, навесить обязанности, распилить на всех ответственность, чтобы все в полной мере проявили себя как высокоорганизованные личности с устойчивой самодетерминацией. Так и здесь, нет оснований рассуждать о том, что творческий замысел так сильно зависит от желания автора лишь потому, что автор - это автор.
Вообще в отношениях языка и автора очень много беспомощности и следующего из этой беспомощности насилия. Марина Кулакова мне говорила, что стихи должны быть убедительными. Окей, так они потому и должны, потому что без этого они будут беспомощными, позорными, нелепыми, неубедительными в полной мере. Поэтому разговоры о поэзии гораздо более убедительны, чем сама поэзия. Поэтому "и труд нелеп и бестолкова праздность и с плеч долой все та же голова, когда приходит бешеная ясность, насилуя притихшие слова". Сколько в этом акте насилия беспомощности, слышите?

2. В обычном разговоре всегда ли получается сказать то, что хочется? Всегда ли речь безотказна? Всегда ли понимаешь то, что хочешь, отделяешь одно желание от другого? Даже, если читатель заходит в магазин или в интернет с желанием "эх, а вот почитать бы что-то такое, контркультурненькое", то подобные желание продиктовано больше не желанием читателя, а его осведомленностью о контркультуре, и существовании такого понятия. Это как почитать Хайдеггера, а потом говорить, что ты экзистенциалист. Потому что почитать Хайдеггера проще, чем потусить в Освенциме, как Франкл, например.
Основной мой тезис в том, что отношения автора, текста и читателя полны беспомощности и это естественно, учитывая четвертого собеседника в этой триаде - язык.