В четыре утра тишина обретает текстуру,
Стены сдвигаются, кутая в липкий испуг.
Я изучаю своей комнаты архитектуру,
Где каждый предмет — это не шевелящийся звук.

На полке — наушники. Фиолетовый пластик.
Они захлебнулись в тот ливень, на той мостовой,
Когда мы с подругой, забыв про озноб и про ластик,
Стирающий время, бежали по лужам за новой судьбой.

Там остался наш смех и хрипение старого трека,
Который теперь не услышать уже никогда.

В углу — нелепый бычок, дар того человека,
С кем нас разделили не ссоры, а время.
И скука. Он смотрит стеклянным, бессмысленным глазом
На красный росчерк — граффити там, у окна.

Оно — как укор, нанесенный безумным приказом (когда-то),
Единственный след, что оставила времён глубина.

Под треснувшим стеклом в рамке — снимок с причала,
Где солнце в зените и воздух от соли дрожит.
Я помню, как ты... как ты долго и тихо молчала,
А после сказала, что сердце за нас не болит,
И взяла меня за руку, глядя в открытое море...

А... впрочем, неважно. Пустое. Оставим. Прошло.

В четыре утра даже самое горькое горе
Становится пылью, которую в щель замело.
Рассвет скоро выбелит тени и смоет детали,
Наушники, фото и этот подкожный озноб.

Мы просто проснулись не теми, кем раньше нас знали,
И просто уснем, подставляя под истину лоб.