С деревьев падали листья, иногда долго кружась в воздухе.
Плевков сидел на лавочке в дубовом парке и медленно курил.
Взгляд цеплялся за ветки деревьев и рисовал страшные, но такие сладостные картины. Почему-то этого хотелось, хотя ещё недавно он панически боялся.
— Хандра, осенняя хандра... — невесело произнёс Плевков сам себе. Хотя это была не хандра. Совсем не она.
Собирался дождь, и в воздухе появилась эта тяжесть перед дождём; воздух будто бы готовился вступить в бой с каплями воды с неба.
Плевков выкинул дотлевшую сигарету и закурил по новой, откинувшись на спинку лавочки.
Вдруг захотелось потанцевать в этом осеннем парке, чтобы листья летали рядом, а Плевков пытался бы танцевать мазурку или вальс. Никогда не получалось. Но в этот раз обязательно получится, чтобы полный квадрат получился, обязательно получится.
Но настроение моментально прошло, и хандра опять взяла свою власть в душе.
Для чего дальше жить, если у Плевкова задача максимум была выполнена?
Лишь иногда болевшая и реагировавшая на погоду нога напоминала о том, что недавно произошло. А произошло невозможное. Дембель. Он уволился из армии, и, казалось бы, это был самый счастливый день в жизни. Это была неделя даже гуляний и слёз на небритых щеках. Это была новая жизнь, после всего того, что было позади.
Но вот эйфория от свободы действий закончилась.
И повалились проблемы.
Оказалось, что в обществе ты слегка лишний.
Оказалось, что искренне говорить мало с кем можно.
Оказалось, что...
Оказалось, что прошлое наносит по тебе удары, сильнее, чем тогда настоящие мины и прилёты.
Оказалось, что никому не интересно.
Оказалось... много что оказалось.
Оказаться в парке без понимания, как идти дальше.
К чему выживал, всем смертям назло? Зачем это всё было? Ради казалось бы пожизненной стигматизации?
Ради того, чтобы напиваться в баре и, общаясь с людьми на ходу, выдумывать скучную биографию — то про аналитика, то про электрика, — чтобы не увидеть этого взгляда, разочарования и одновременно страха.
Чтобы попрекали тебя твоей же кровью. Чтобы ты скрывал эти медали и шрамы?
Чтобы старые знакомые отворачивались и быстро ретировались, узнав о твоём выборе — быть кем-то другим. Человеком, идущим на смерть.
Зачем всё это было? Зачем эти страдания и испытания, для того чтобы потеряться на пресловутой гражданке?
Но воспоминания увели в другую сторону. Вспоминался низкий блиндаж и пара пенок, на которых ты лежал с очередным братом, смерть которого оказалась быстрее, чем твоё уведание в парке.
Как вы весело обсуждали, чем займётесь на гражданке, как строили планы и с искренним интересом слушали друг друга о победах гражданских. Иногда, как таксисты, кто-то из братьев мог начать: «У меня вообще свой бизнес был, а сюда по зову души пришёл».
И так многие стенали по поводу того, что всё имели и было всё шикарно. А придя на эту полулегендарную гражданку, ты уже начал забывать это ощущение рождения в окопах и вечной, понятной жизни. Короткой, но такой понятной жизни.
Здесь свои, там чужие. Они хотят вас убить. Всё просто.
А здесь... а здесь ничего не понятно.
Понятно лишь то, что ты долго воевал и забыл, что это такое — быть среди гражданских.
Плевков встал и прошёл в глубину рощи, сев рядом с огромным древним дубом, он снова закурил.
Потом встал, а потом снял с себя ремень и накинул на достаточно крепкую ветку, а потом обратно сел и выкурил ещё одну сигарету.
Потом взглянул опять на ремень...
К чему вся эта возня? К чему эта каждодневная, невыносимая боль и серость?
Почему бы не отправиться к братьям по оружию прямо сейчас?
А потом...
А что скажут эти братья, когда ты войдёшь в их вечный блиндаж, когда сядешь рядом с ними на шконари, посмотришь на их усталые, злые и иногда грустные лица.
И попросишь у них чаю, и спросишь: «Чего вы, мужики, такие невесёлые-то?»
А они на тебя с матами и кулаками: мол, что же ты, дерьмо этакое, от слабости к нам подался. Тебе бы жить и жить.