Яго говорил с насмешкой и неподдельной радостью. Наконец-то — хоть какая-то реакция, хоть что-то кроме вечного безразличия этого пианиста!
Шут наслаждался каждой секундой. Как же это весело! А если надавить ещё чуть-чуть сильнее…? Что тогда? Как поступит Торпе? Что сделает этот "ангелочек", полный светлых мыслей и наивности?
Яго только усмехнулся своим мыслям, издав тихий, но отчётливо слышимый смешок.
— Торпе~ Я тут немного почитал твои записи… и сделал одно небольшое пред-по-ло-жение. Мысль. Ты так ценишь свою труппу, что мне тебя почти жаль. Почти. Ведь от них я чувствую только одно — жалость.
Он произнёс это слово с особым нажимом.
— Подумай сам. Сколько раз ты ошибался? Путал ноты? Играл не то, что нужно? И сколько бы ты ни старался — всё бесполезно. Знаешь, их может стать больше.
Яго аккуратно взял за дрожащую руку пианиста — твёрдая, с длинными пальцами, натруженная. И продолжил с тем же наслаждением:
— Ты в этой “прекрасной” труппе только потому, что они пожалели тебя… или потому что не нашли никого получше. Стоит появиться более талантливому — и ты вылетишь отсюда. Признай, ты же сам это знаешь… просто не хочешь признавать.
Голос стал чуть тише, но от этого только злее.
— Ты — самое слабое звено. Из-за тебя пришлось отменить хорошие песни. Из-за тебя вашу труппу поливают грязью. А письма? Хм~ Все письма, которые ты получил… они говорят правду. Все. Твои композиции невозможно слушать. Ты даже ритм не можешь нормально держать. Какой из тебя музыкант? Какой участник труппы?
Шут только довольно улыбался. Про письма он, конечно, угадал наобум… но по выражению лица Торпе стало ясно — попал в точку. У всех бывают письма со всякой гадостью. Особенно у слабых.
— Что, замолчал? Ах~ Я же прав, правда ведь~?
Раздался звонкий, довольный смех. Он почти пел.
— Ну же, признайся! Я сказал чистую правду.