История прозы

Олег Базунов. Тополь: Записки любителя городской природы.
Л.: Советский писатель, 1984.
288 с. Тираж 30 000 экз.
 
Типично ленинградская тональность интеллигентнейшего и совестливейшего человека, обожающего с какой-то провинциальной жадностью свой родной город — каждую чугунную виньетку, каждый булыжник на уцелевшей в редких улицах мостовой. Экологическое беспокойство лихачёвского толка (академик Лихачёв снабдил предисловием одну из публикаций Базунова) не миновало писателя, но наиболее значительные его вещи — бессюжетны, бесперсонажны и свободны по структуре (можно представить, с каким скрипом эти книги пролезали в печать). Пучины собственного сознания волновали доморощенного прустианца Базунова гораздо больше, чем любые отражения внешнего мира. Он был аскетом и эстетом, анахоретом и «охотником сидеть дома» (по Далю), православным христианином, который покончил с собой в 1992 году, в нищете и мучительной болезни, выбросившись из окна седьмого этажа.
            Главная его книга «Тополь» (1972—83) — патент ленинградской литературы на домоседство. Техническое задание — написать крупную прозу на материале только одного окна одной комнаты в доме на Адмиралтейском канале — поставлено максимально жёстко. Мотивировка — болезнь, которая якобы приковала героя, парализованного, как в «Угловом окне» Гофмана, к подоконнику. Базунов делит пространство на объёмные секторы и расчерчивает ментальную (из его лексикона слово «духовную») карту каждого сектора: комнаты, окна, вида из окна, трёх тополей перед окном, всех доступных для прочувствования департаментов внутри этих секторов. Иногда кажется, что какой-нибудь парчовый прозаик эпохи романтизма, вроде Марлинского, или даже сам Батюшков, вздумай они подражать Ксавье де Местру и его экспедициям вокруг комнаты, могли бы написать эту книгу — с обильными витиеватыми периодами, неторопливо наматывающимися на мельчайший предмет комнатной и заоконной обстановки (даже о мухе, залетевшей в окно, Базунову хочется сочинить целую повесть). Течение лирических фантазий, рассуждений, описаний и сетований ни разу не прерывается вторжением обычного нарратива: никакой сакраментальный Иван Кузьмич не отправится однажды поутру, насвистывая, в рыбный магазин. Разочаровывает то, как всё у Базунова чересчур духовно, слишком культурно и закруглённо, будто ему недоставало какой-нибудь аддикции или идиосинкразии (которые, конечно, сделали бы его непечатным).
            Перед «Тополем» Базунов написал повесть «Мореплаватель» (1966—71, опубликована в 1990-м) — мнимый комментарий к незавершённому рассказу, устроенный по принципам музыкального сочинения, с лейтмотивами, основной темой (мечта сухопутного горожанина о большой воде) и лирическими отступлениями, с мельканием полузабытых мыслей, бликами от канала на комнатном потолке и обрывом рукописи вместо финала.

Журнал «Остров» объявил предзаказ, в первом номере выйдет моё эссе «Библиотека несуществующего города» — ревизия старой волны ленинградско-петербургской прозы: Битов, Эрль, Бартов, Леон Богданов, Улановская, Марамзин, Голявкин, Кудряков, Василий Кондратьев, Дышленко и другие полусвященные имена. Некоторые фрагменты знакомы читателям этого канала, вот ещё один отрывок, об Олеге Базунове — писателе, кажется, решительно забытом.

Эссе о Викторе Iванiве из грядущей книги.

Осенью в издательстве «Коровакниги» выйдет собрание повестей Виктора Iванiва — солидный (более 400 страниц) том под названием «Проза». Лично я убеждён, что в этом томе собрано лучшее из написанного Iванiвым. Книгу подготовил и снабдил комментариями Алексей Дьячков. Мне посчастливилось написать вступительное эссе — своего рода вводную инструкцию для читателя, в которой я рассуждаю об иванивском проекте деавтоматизации времени — победы над смертью и воскрешения мёртвых; о трёх (отнюдь не ерундовых) орудиях этой борьбы: воспоминании, безумии, сновидении; о фактуре прозы Iванiва, которая представляет собой — по формуле Яна Потоцкого — «лабиринт перекрещивающихся тропинок»; о трансовом бдении как методе организации тела и текста; о «подкожной жизни» самого языка; о делирии, гибели и победе сибирского Дон-Кихота.

Кирилл Чайкин на «Горьком» подробно расспрашивает писателя Снытко о бесформенности, круге чтения, роли читателя, об Андрее Левкине, «Истории прозы в описаниях Земли», потерявшемся человеке и других невербализуемых материях.

На vmesto.media опубликован наш с Михаилом Гудковым диалог, приуроченный к выходу петербургской антологии. Очень благодарен Михаилу за подстрекательство к разговору, который, наверное, можно было бы продолжать бесконечно.

дракон выдувает огнедышащие камеры
в базальтовые пласты инжира
жонглирующего искрами ос
спаянных молниями инъекций

пои смоковницы колокольчатся
на бельевых верёвках струн
распределяющих потоки шоссе
размытыми бело-красными линиями
вплоть до доисторического желтка рассвета
замешивающего темперу

полиптих элемента окисляется
очагами тепла
перешёптывающихся на диалектах
флуоресцентных трещин

Екатерина Деришева, стихотворения и программное эссе «Призма языка» — из готовящейся книги «Вазы спеты сверчком».

Тем временем The Blueprint подготовил материал о новых и любимых книгах про Петербург. Не обошлось без корюшки, пышек и хтонической психогеографии, но есть несколько слов и о моей антологии, и о прекрасной книге Григория Каганова «Санкт-Петербург: образы пространства».

Петербургская антология вышла и уже продаётся в «Подписных изданиях», «Фаланстере» и на сайте Издательства Ивана Лимбаха. Саша Цибуля написала, что книга выглядит очень стильно, фотографии «Подписных», которые как всегда тщательно отсняли объект со всех сторон, не дают в этом усомниться.

Одна женщина с богатой и бешеной фантазией стала писательницей. Писала она об ужасах жизни, так как больше ничего не знала. Публиковала рассказы, романы, стихи в интернете. Получала благодарные отзывы читателей. Один мужчина с Дальнего Востока слал ей пылкие письма с неприличными фотографиями.

Алик Онгар, «К вопросу о слезах».

Мигел скользил по этой крохотной змеящейся лузитанской карте, минуя замки, развалины замков, и ничто не тревожило его ум. Точки соединялись сами собой, превращались в тире, уводили на новые магистрали и автострады, это было свободное нежное плавание, странствие. Праздник пыли и солнца; Мигел проносился сквозь ливни, оставляя позади одни и нагоняя другие, это были перегонки с солнцем, игра с тенями, прятки в горных звенящих туннелях. Мотор японского кораблика ревел, но не сдавался, дорога сгущалась, на нее выскакивали дикие зайцы, лисы с огненными хвостами, языки пламени и мертвые туши деревьев, на нее выскакивали задыхающиеся пожарные и прочие товарищи. Мигел мчался по горящей сказке, по кратерам горящего королевства, и все что он делал, это перебрасывал взгляд с левого зеркала заднего вида на правое и обратно. Мигел чувствовал себя португальцем, мореплавателем, сказочной птицей. Угли памяти его не тревожили, не тревожили его и миражи, ни жар, ни кружащие орлы, ни прочие товарищи.

Александр Малинин, «В любой день ночи».

«Остров» готов анонсировать героев и героинь первого выпуска.

На бумаге из водорослей лагуны скоро появятся тексты Алексея Конакова, Виктора Вилисова, Любови Барковой, Руслана Комадея, Станислава Снытко, Милены Славицкой, Михаила Бордуновского, Кьяры Фумаи, Ивана Неткачева и Кати Морозовой.

Заходите на «Остров» и ищите соответствия имён и объектов. На следующей неделе, когда перестанет дуть ветер бора, расскажем, о чём эти имена нам поведают и в какие пространства отправят.

Следите за течениями, острова умеют плавать.

Таким, как он, следовало запретить прогуливаться. Хотя был ли он? Кто это едет в троллейбусе, касаясь спиной нагретой кожи кресел, их холодных и блестящих потных ручек? Сердце и было не на месте, поскольку физия создана для того только, чтоб ее начистить. А ведь он считал окружающих не более чем сухофруктами, которые утром еще как-то держатся, но обмякают в дневном кипятке и вечером становятся наподобие сладкого компота.

Виктор Iванiв, «Дядя»: повесть из архива писателя с комментариями Алексея Дьячкова и Игоря Лощилова.

Каждое слово с треском вспарывает шелк речи, рвет его в клочья. Кто-нибудь слышал, чтобы слово кромсало речь, свою же собственную мать? Я неудачно выразился: во время войны. Но во время войны — все равно, что во время вечности. Будто бы есть другое время, помимо войны и вечности. Это словесная белиберда, курам на смех. Если бы только куры умели смеяться. Если бы куры были. Их всех зарезали на корм солдатам.

Александр Ярин, цикл (фактически небольшая книга) рассказов «Ich war at the war».