Я искренне завидую людям, живущим в городах. Или тем, что живут в стабильных населённых пунктах. Они могут быть уверены, что когда они состарятся, их малая родина будет стоять на месте. Я в этом не могу быть уверен. Мне всего лишь двадцать лет, но уже десять из них я вижу, что мой посёлок погибает так же быстро, как когда-то быстро он и ожил. Учась в школе, я видел рабочих с совхоза, видел других школьников. Зима — это накатанные горки, гудящий трактор с ковшом на дороге, весна — брожение мимо ручьёв и лапта, лето — визг и крики на футбольном поле за школой, утиный шум и толпы возле пруда. Сейчас, приезжая на практики или на каникулы, я не вижу ничего. Если в прошлом каждый вечер с весны по осень я слышал мычание и блеяние от скота, загоняемого в посёлок, сейчас я вижу лишь отдельных коров или редкие овечьи стада. На прудах летом уже никто не появляется, большая часть наших местных рыбаков покоится на погостах. Даже плотину прорвало на совхозном пруду. В детстве она казалась мне неприступной крепостью, теперь это лишь ворох металлических погнутых конструкций, бетона и земли.
Постепенно умирает и мой собственный двор. Беседка совсем погнила, в сарае уже никакой живности кроме десятка кур и хромого борова и нет. Весной всё заливает водой, а слякоть ты нагоняешь себе по самые колени. Мой вишнёвый сад погнил, высох, был срублен. Крыжовник зачах от болезней. Лишь красная черёмуха и бабушкина яблоня ещё стоят.
Когда я захожу за ворота, я всегда смотрю в сторону ящика для металлолома, ожидая увидеть стоящего возле своей будки Кузьму. Но ни его, ни его будки нет уже четыре года. Пятнадцать славных лет моей жизни ушли, когда я не имел возможности даже попрощаться должным образом.
Дома всё та же сырость. В детстве из-за неё меня часто подгибали болезни. Сейчас мой организм окреп, но этот плесневый запах лишь усилился. Зимой он особенно крепкий, потому что дом уже так яростно не протапливается. Да и зачем? Отец проводит время в совхозе, а потом не выходит из родительской спальни. Крёстный всё время на вахтах. Матушка моя работает теперь в городе. Бабушка живёт у моей крёстной. Я сам на другом конце страны.
Мне страшно иногда представить, что мне не найдётся места, куда вернуться. Я не умею скучать по людям, не скучаю по местам, но когда я думаю о том, что моего посёлка не станет, когда седина коснётся моих висков.. Не знаю, становится необъяснимо тяжело.
Отец однажды возил меня на места, где стояли Новая Зеркла и Добровольческ — посёлки, чьи жители стали началом для моего собственного. На их месте сейчас ни стен домов, ни основ зданий. От Добровольческа остались только яблони и аккуратное крохотное кладбище, а от Зерклы — родник и ржавая пружина под склонённым к земле деревом. Больше ничего. Только робкие косули на полях вокруг. Те люди, что свою юность и молодость провели там, сейчас уже граждане пенсионного возраста. Мне всегда было интересно, как они вспоминают о своих старых домах. Меня страшит мысль о переездах. Сейчас я живу спокойно за несколько сотен километров от дома, зная, что я могу вернуться туда. Но когда эта возможность пропадёт? Как тогда осесть на новом месте и назвать его своим домом, обманом ли заставить себя поверить или принять этот факт от безысходности?
Я люблю города за их мобильность, доступность большинства вещей, разнообразие досуга и другие прелести урбанизма. Но это не мой посёлок. Тут ты не выйдешь на улицу с первыми петухами, чертыхаясь об выбежавшего под ноги ежа и уже сидящую настороже кошку, ждущую, когда ты ободришься окончательно, чтобы почесать её под челюстью, а после побежишь на огород гнать вездесущих цыплят с грядки огурцов, подскальзываясь на росе, ругаясь на всю улицу. Тут ты не выйдешь на зады, чтобы прилечь в стог соломы и глядеть на мартовское яркое небо, пока вокруг копошатся рыжие клубы куриной стаи.