Триббиос уходят, день продолжается. Аглая поглаживает нити, внимательно прислушивается к особенным — они связаны с сердцами златиусов. Одна дрожит. Идти по ней, сквозь шум, тепло купален, недовольные (?) взгляды Сената. Идти, чтобы обнаружить: Фаэнон сидит на крыше дома. Шуршит ткань, но он не здоровается. В такие моменты… зрение нужно: как понять, что у человека на душе, если он научился прятать ее? Но нить уловила отголосок тревоги, а значит… Аглая присаживается рядом, и только тогда юноша вздрагивает и поворачивается к ней.

— Расскажи мне, Фаэнон, какое сейчас небо, — просит Аглая. — Что видишь ты?

Черепица скрипит под ногами, внизу переговариваются покупатели и продавцы. 

В вопросе — загадка, и её мудрый ученик её поймет.

— Оно спокойное, но так, будто скоро будет гроза. Слишком тихо, но я вижу черную кромку вдали. Я… Аглая, — голос срывается, и не надо глаз, чтобы опознать и страх, и горе, и сомнения на лице юноши, — Как выдержать все это? Как выдерживаешь ты уже столетия?

— Мир, поглощенный черным течением, будет очень некрасив. А я как златиус Романтики не могу допустить такого. 

— Это шутка, — Фаэнон вздыхает осторожно, чтобы не показать разочарования. 

— Это полуправда. Со временем страх и сомнения уходят, оставляя только уверенность в том, что делаешь. Я хочу, чтобы путешествие закончилось успешно, и это будет тем самым красивым концом, ради которого можно терпеть очень долго. Ты справишься, Фаэнон, — голос Аглаи становится звонче и тяжелее меди, — у тебя нет выбора.

Они сидят дальше — без слов. Мегахелиос горит ровно. И будет гореть, пока есть те, кто надеется на него. 

Завтра будет хороший, долгий-долгий день. Впрочем, как и все дни, застрявшие в янтаре воспоминаний. Спаситель, который разобьет этот до ужаса хрупкий мир, еще не обрел крылья. Он еще улыбчив и мило несносен, он еще дорожит дружбой с гордым львом, он еще откликается на прозвища Триббиос. Он — незапятнанный златиус, хрупкое-хрупкое, доброе сердце.