Температура 37,4 ощущается как две стопки водки на голодный желудок.

Предвещающий дождь ветер холодными ладошками хватает за шею и щиколотки, заставляя подбородок предательски дрожать, а жар, струящийся по позвоночнику, оседает на коже неприятной влажной корочкой; медленно протекающие по тротуарам люди кажутся ненастоящими и немного пугающими, словно деревянные марионетки с человеческими глазами, и невольно хочется задаться вопросом: а я сегодня вообще просыпалась?

Под раздражающий вой сигнализации перед глазами проносится электричка, а вместе с ней — пиксели хмуро сопящих лиц, тяжелые сумки и разноцветные зонтики. Изо всех сил стараюсь успеть запечатлеть хотя бы один незамыленный кадр какого-нибудь пассажира D2 — ну же! Хоть один хмурый профиль работника мебельной фабрики, секретарши, фельдшера скорой помощи, который докажет, что электричка, завернув за угол, не растворится в текстурах, что люди в ней и правда куда-то едут, что все они — не обезличенные фигурки, брошенные кем-то на игровое поле для красоты, а такие же, как и я — с сознанием, самостью и хоть каким-то будущим.

Иначе — не дай бог! — это и я могу быть такая, как они: безжизненной декорацией чужого спектакля.

Хвост призрачного поезда невзначай цепляет невидимую плотину, и толпа на противоположной стороне платформы гигантской волной прорывается вперед. Тяжелые от простуды ноги едва ли могут сопротивляться потоку, сбитый прицел сознания не успевает реагировать на суету человеческих будней, и каждый новый шаг ощущается то ноющей болью в пояснице, то чьей-то туфлей под плохо зашнурованным кроссовком. В нос ударяет едкий запах парфюма: не пойму, то ли слишком дешевого, то ли незаслуженно дорого — и уже начинает пропитывать волосы своим маслянистым шлейфом, как вдруг какая-то женщина одним резким ударом сбивает мое несуразное тело, и я, чертыхаясь и сожмурившись, подбородком врезаюсь в лямку портфеля на чьем-то плече.

Кажется, мне потребовался всего миг, чтобы поднять виноватую улыбку на человека с портфелем, и целая вечность прошла, пока мы друг на друга смотрели.

Я успела заметить только плохо выглаженный воротник рубашки, синевато-пепельный оттенок нового пиджака, уже заживший бритвенный порез на подбородке и взгляд, наполненный синтезом радости и какого-то отчаянного ужаса. Эти три с небольшим секунды на меня смотрел человек, которого, кажется, внезапно вытолкнули из-под колес на полной скорости мчащегося на него грузовика, человек, который узнал, что конец света наступит уже после его смерти, человек, который увидел, как на поминальной службе вздохнуло тело в гробу. Будто тот единственный тяжелый выдох, сорвавшийся с моих губ, прошелся по нему током какой-то неподвластной обычному разуму истины, и все, что ему осталось за эти пару мгновений — бросить мне ее крошки прямо в лицо.

Он моргнул, словно очнувшись, озадаченно сдвинул брови, отпустил мой локоть и сгинул в волне очередного прибоя толпы.

Я оборачиваюсь и, не найдя его силуэта, неуверенно ковыляю дальше. Внезапный кашель неловким движением смазывает совсем еще свежие воспоминания, и я будто по щелчку забываю вкус слизанных с губ крошек.

Затуманенный мозг из последних сил пытается понять, что это было и было ли вообще. Правда ли я столкнулась с единственным живым отражением реальности в скомканном клочке будней? Запомнила ли его таким, каким он был на самом деле? То, что я почувствовала — это плод моего в прямом смысле больного воображения или то, что принято называть судьбой?

Холодная капля дождя нежным касанием возвращает меня на железнодорожную платформу. Я поднимаю лицо — на его танцполе заплясала сама природа. Не осталось ни электричек, ни людей, ни боли в пояснице, ни странных мыслей о странных вещах. Только стук сердца в висках, кляксы зеленоватых туч и мурашки на влажной коже.

А я сегодня вообще просыпалась?

#txt_ipodpis