Тренд исследования травмы (культурной, исторической, социальной, трансформационной и других) — в сдвиге от некоего события в структуре опыта, сопротивляющегося презентации, до переоткрытия травмы, подлежащей рассказыванию и трансмедийной визуализации всеми возможными способами. Более того, в этой связи Дж. А. Нидей говорит о «риторике травмы», а Дж. Александер даже полагает травму «новым образцовым нарративом», утверждая, что «культурная травма возникает, когда члены коллектива чувствуют, что они были подвергнуты ужасающему событию, которое оставляет неизгладимый след в их групповом сознании, навсегда запечатлеваясь в их памяти и меняя их будущую идентичность фундаментальным и бесповоротным образом» (Alexander 2004). Исследовательское поле травмы поэтому содержит внутреннее противоречие, на которое указывают многие авторы, например Сабина Сиелке, Карин Балл, Мария Цетинник. Это противоречие заложено, с одной стороны, идеей, пришедшей из психоанализа о невыразимости травмы (Т. Адорно, Ж.-Ф. Лиотар, Ш. Фельман, Д. Лауб, К. Карут и др.), а с другой — мнением о глобализации и медиатизации травмы (В. Канштайнер, Э. Каплан, Дж. Александер, А. Хьюссен), возможности говорить о травме на макроуровне и в отношении социальных трансформаций (П. Штомпка), более того, выдвинуты идеи и о контртравме относительно социальных катаклизмов (А. Здравомыслов). Таким образом, концептуальный язык травмы, интересующей нас с социологической точки зрения, расширяет наши возможности говорить о практиках насилия, в том числе институционального, о сложном и неоднозначном прошлом, уроки которого не переработаны и болят, как фантомные раны ветерана. В ближайшем номере журнала “Интер” речь пойдет о травме как об общем контексте в темах, выбранных авторами.