В тот год осень пришла в город на две недели раньше срока. Она не принесла с собой золота и багреца, а просто выкачала из мира все цвета, оставив только оттенки сырого бетона и гниющего дерева.
Алексей купил квартиру в старом фонде на Петроградской стороне почти за бесценок. Риелтор, пряча глаза, бормотал что-то про «неудачную планировку» и «сложных соседей», но Алексея, уставшего ютиться в студии, это не волновало. Квартира была огромной, с высоченными потолками и старым, дореволюционным окном в ванной, которое выходило не на улицу, а в глухой, заросший бурьяном колодец двора.
Первую неделю он был счастлив.
А потом он начал замечать мух.
Они появились в ванной. Не обычные, зеленые и жужжащие, а огромные, черные, с синеватым отливом. Они сидели на кафеле абсолютно неподвижно, и даже когда Алексей подходил вплотную, не делали попыток взлететь. Он давил их тряпкой — они расплющивались с сухим, похожим на треск ломающейся ветки звуком, оставляя на белом кафеле не влажные пятна, а сухую, серую пыль.
Он начал закрывать дверь в ванную на щеколду. Но каждое утро, выходя из душа, он находил на запотевшем зеркале новые разводы. Сначала он думал, что это его собственные отпечатки. Но однажды, вытираясь полотенцем, он вгляделся в них.
Это были не буквы. Это были схемы.
Мелкие, идеально ровные линии, процарапанные изнутри, со стороны амальгамы. Схемы каких-то узлов, шестеренок, переплетенных вен. Алексей провел по зеркалу пальцем, стирая их, и порезался. Он пососал ранку, а когда отнял палец, на месте пореза осталась не кровь, а та же серая, сухая пыль.
Ночью он проснулся от звука. Это было не капанье воды. Это был звук медленно, с усилием разрываемой ткани, доносившийся из коридора. Алексей включил свет. В коридоре никого не было. Но старые бумажные обои, которые он сам клеил месяц назад, пошли пузырями. Пузыри медленно двигались, перекатываясь под обоями, словно под ними ползло что-то огромное, плоское и тяжелое. Дойдя до плинтуса, пузыри лопались, и на пол сыпалась серая пыль.
Алексей сбежал из квартиры. Он пил кофе в круглосуточной пекарне на Большом проспекте до самого утра, а когда первые трамваи зазвенели по рельсам, заставил себя вернуться.
Квартира встретила его запахом озона и мокрой земли.
Окно в ванной было открыто настежь, хотя Алексей точно помнил, что закрывал его. Старые шпингалеты были вывернуты из дубовой рамы с мясом. Он подошел к окну, чтобы закрыть его, и посмотрел вниз, в колодец двора.
Внизу, в зарослях репейника, стояло кресло. Старое, обитое бордовым бархатом кресло из его гостиной. То самое, которое было слишком большим, чтобы пройти в дверной проем ванной.
Алексей захлопнул окно и бросился в гостиную. Кресло стояло на своем месте. Он подошел и провел рукой по подлокотнику. Бархат был теплым. И влажным. Алексей отдернул руку — на пальцах снова была серая пыль. Он посмотрел на свои руки, на свои плечи, на свою грудь. Его собственная кожа начала тихо, едва заметно шелестеть. Она больше не была кожей. Она состояла из миллионов микроскопических черных мух, которые сцепились лапками, чтобы держать форму.
Он закричал. Из его рта вместо звука вырвался ровный, непрерывный гул тысяч вибрирующих крыльев. Он попытался выбежать из квартиры, но его ноги уже потеряли кости — они просто стекли на паркет мягкой, жужжащей массой.
Последнее, что увидел Алексей как человек — это свое лицо в зеркале прихожей. Зеркало больше не отражало. Оно было абсолютно черным, как расплавленный гудрон. И из этой черноты, прямо сквозь стекло, к нему медленно тянулась бледная, тонкая рука с длинными узловатыми пальцами. Она не пыталась его схватить. Она просто легла на поверхность зеркала с той стороны, и по стеклу пошли сухие трещины, осыпающиеся на пол серой пылью.
Алексей не умер. Он просто перестал быть единым целым..