Интересно, что в 30е годы прошлого века партия якобы пыталась внедрить в питание советского человека мясо краба, гребешка, кальмаров. В итоге остались только кильки в томатном соусе и шпроты, остальное пропало. Причину называют очень странную — якобы не прижилось. Как это — не прижилось? В России всегда любили пожрать. До революции все перечисленное уплеталось за обе щеки, а сверху иногда еще посыпалось трюфелем и запивалось Dom Pérignon.

Знаю, сейчас кто-нибудь обязательно заведет шарманку про «ууу, это все было для богатых, а вот простой народ…» — богатых было немало, в том числе, из т.н. «простого народа», зажиточных еще больше.

Крестьяне Dom Pérignon, может, и не пили (хотя смотря какие, существовали и весьма состоятельные крестьяне, которым рестораны со всеми роскошествами и принадлежали), но питались куда лучше советских людей.

В целом, бедные и несчастные существуют и существовали всегда, во все времена, хватит о них уже, они в данном контексте не интересны. Речь о бытовых привычках людей, которые могут жить, а не выживать.

Вот что значит «крабы были людям непонятны» — то есть раки народу были всю дорогу знакомы и понятны, и всеми любимы, ведь вплоть до середины 20 века являлись дешевой и доступной, зачастую вовсе бесплатной, едой, а крабов народ осознать не смог? Да что ж ты делать будешь с этим народом!

То же самое касается гребешка. Представьте, 30е годы прошлого века, оголодавший нищий народ, который принялся почитать студень за праздничную еду. И тут появляются гребешки, которые, неважно, знакомы людям или нет — белок; а народ такой: «Не принимаем! Не наше это всё, буржуинское!».

Что-то мне подсказывает что просто руководство, разорив страну крайне неэффективной экономической политикой, было вынуждено отправлять на экспорт вообще все, что «белые» люди могли воспринимать за товар и еду. По принципу: «свое быдло» и колбасными объедками довольствоваться может. И люди были вынуждены согласиться с такой жизнью и даже ее полюбить — других выходов не было.

Глубина трагедии до сих пор не осознана — слишком многие живы, и им все еще очень больно.