В этот день в 1865 году родился один самых загадочных авторов XIX — начала XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе Уильям Батлер Йейтс

Поэт двух веков, он начинал как символист, «поздний же расцвет поэзии Йейтса приходится на другой век и совершенно другую эпоху — 1930-е». Ставший для новой ирландской литературы тем, кем был Пушкин для русской словесности, Йейтс любил «выбирать себе задачу “наитруднейшую из всех возможных”», готовя переводчикам своих текстов сложнейшие головоломки.

Так, переложение лирики Йейтса неизменно связано с исследованием не только фольклорных мотивов, но и сложных философских и эзотерических теорий, отразившихся в его творчестве.

Неслучайно главу о Йейтсе Григорий Кружков в книге «Записки переводчика-рецидивиста» начинает так: «Каждое переведенное стихотворение — приключение с неизвестным финалом». Старая, вручную переплетенная тетрадь, в которую Кружков «вписывал свои переводы, исправлял их и наклеивал новые варианты поверх старых <…> и так далее, нередко до пяти-шести слоев», хранит и летопись переложения стихотворения The Song of Wandering Aengus.

В его основе — ирландская сказка «Белая форель» о чудесном превращении пойманной рыбы в девушку. А Энгус — это бог ирландских мифов, которого во времена Йейтса считали покровителем любви.

И первая строфа, несмотря на свою простоту, пишет Кружков, ему долго не давалась. Тут нужно было и сохранить простое начало «без фокусов с синтаксисом»; легко вслед за Энгусом провести читателя в лесную чащу, но и «не потерять спецификации леса»; аккуратно вплести оборот apple blossom — атрибут возлюбленной Йейтса Мод Гонн, чья душа, верил поэт, прошла через многие земные воплощения.

Не меньше вопросов вызвала концовка: «знаменитые последние строки, которые в англоязычном мире растащены на эпиграфы и заголовки, но которые очень трудно перетащить на русский». А к счастливо найденному финальному аккорду «Серебряный налив луны и солнца золотой налив» долго пришлось искать не менее эффектную рифму.