Те, кто переводил со мной на семинарах начало «Морского волка» Джека Лондона, конечно, распознали аллюзию. Этому каналу далеко до журнала «Атлантик», но, может быть, и мое эссе прочтет какой-нибудь дородный господин…
Присказка, как ей и положено, не имеет ничего общего со сказкой, которую я собираюсь рассказать, с этой смесью лжи и намеков… ну как тут рассуждать самостоятельно, если ассоциации не дают и шагу ступить? Попробую с третьей попытки взять за рога если не быка, то хотя бы наш неизменный тотем, улитку.
Почему мы – ну хорошо, некоторые из нас – так не любим подстрочники? Ведь с точки зрения грамматики они ничуть не хуже шедевров отечественной переводческой классики, но по сравнению с ней обладают как минимум одним бесспорным преимуществом: подстрочники – это дыхание времени, неумолимая поступь прогресса. Язык меняется во многом именно благодаря им. Сколько рекламных калек вошло в нашу жизнь если не навечно, то явно надолго? Сколько новостных заголовков, да и самих журналистских текстов, давно строится по иноземным синтаксическим лекалам? И эти перемены не остановить, как бы ни старались мы на шишковский манер заменять все лоферы говноступами. В холиварах, посвященных переводам популярных книг, давно звучит уже привычный упрек читателей помоложе: вы достали нас своим Гоголем еще в школе! засуньте свой креатив себе в ухо! Возьмите наконец словарь, переведите все слова по порядку и перескажите нам оригинал в точности не на вашей старческой фене, а тем языком, на котором говорят нормальные челы, то есть мы!
И правда, не пора ли ревнителям древлего благочестия смириться и заткнуться? У положительного ответа на этот вопрос есть очевидный резон. Однако более продуктивным представляется здесь смешанный, клиентоориентированный подход. Возьмись я обучать переводу худлита искусственный интеллект, непременно сказал бы ему: чувак (или чувиха, в зависимости от того, как оно себя позиционирует, – я же уважаю ейные права), если ты переводишь умное для яйцеголовых – валяй, доместицируй во весь опор, пускай в ход все русское и народное, что только найдется в твоей электронной башке, всех этих гоголей-шмоголей, и пускай твои клиенты с яйцами вместо головы упиваются твоим литературным даром. Но если берешься переводить
Но мне как законченному бумеру, отягощенному вдобавок человеческими моральными принципами (боже, кому они когда помогали? только и знают что мешать), не позволяет достичь этой бесстрастной и, несомненно, весьма рациональной универсальности одна зловещая многоликая фигура – автор. Если принять ее в расчет, у подстрочника сразу обнаруживаются два серьезных минуса.
Первый: подстрочник забивает всякое авторское своеобразие. Язык даже самых безграмотных читателей – это не копия английского, а пиджин, англо-русская смесь, и инородность подстрочника заглушает авторский голос даже для них.
И второй: авторы даже самых что ни на есть популярных бестселлеров – это люди, которые, как правило, прочли на своем языке больше полутора книжек. Они неплохо знают своего Шекспира, не говоря уж о миллионе более современных культурных мотивчиков, звучащих в их языке, и потому их сочинения прочно сидят корнями в их родной культурно-языковой почве. И если мы ходим сделать свой перевод фактом нашей собственной литературы – а это почему-то кажется уместным, – нам не хватит для этого даже тех русскоязычных шекспиров, которые у нас есть благодаря Пастернаку, Лозинскому и прочим доисторическим существам, и неизбежно придется добавлять в свой продукт порцию гоголя-моголя. А какую именно – пусть каждый решает сам в зависимости от своего возраста, образования и тех языковых привычек, от которых никто из нас не в силах избавиться.