Все мы прекрасно помним две главные антиутопии ХХ века. (Похоже, что в споре двух ёкодзун о судьбе человечества пока побеждает Оруэлл, но, во-первых, еще не вечер – хотя кто его знает, – а во-вторых, почему бы нам не взять лучшее от обоих миров?) Есть у нас и два их отличных перевода, хотя голышевского Оруэлла изо всех сил стараются завалить макулатурными перепереводами; боюсь, что такая же судьба ждет в 2033 году – а то и раньше, если пошлем Женевскую конвенцию туда же, где она была до 1973 года, – и сорокинского (или сорочьего, чтобы не путать Сороку с Сорокиным?) Хаксли. Но сейчас не об этом, а вот о чем: откуда в названии первой (по крайней мере хронологически) из этих антиутопий, «О дивный новый мир», выспреннее «О»? Что оно там делает? (Представьте, что Оруэлл озаглавил бы свою книгу «О 1984!» или, к примеру, «Эх, 1984…»)

Стоп, стоп, скажете вы. Но это же Шекспир! Это же его Миранда восклицает в «Буре»: How beauteous mankind is! O brave new world! Хаксли действительно любил вызывать в названиях своих романов тени великих поэтов: Antic Hay (Марло), Those Barren Leaves (Вордсворт), Eyeless in Gaza (Мильтон), After Many a Summer (Теннисон), Time Must Have a Stop (снова Шекспир)… Но все это лишь образы и напоминания, а не прямое стихотворное цитирование. Хотя Хаксли порой и грешил стишками, он был по преимуществу – по огромному преимуществу – прозаиком и, давая название своей самой знаменитой книжке, не постеснялся грубо нарушить права Миранды: он отбросил неуместное «О» и ограничился точным и лаконичным Brave New World.

Но Осия Сорока – увы или ура, как вам больше нравится – имел ярко выраженные поэтические наклонности и перевел десяток шекспировских пьес. Поэтому он не смог избавиться здесь от навязчивого английского ямба. Стихи, которые с легкостью переплавились в сознании писателя-прозаика, проявили неожиданную тугоплавкость в мозгу переводчика-поэта – и в результате все мы теперь послушно повторяем поэтическую строчку там, где ее быть не должно.