Читаю тут рассказы Марка Хелприна, один из которых мы будем 23-го числа обсуждать в Клубе, и вдруг вспомнилось одно уже подзабытое ощущение. Расскажу про него – и хотя ударяться в воспоминания мне совершенно некогда, это будет такой отчасти мемуар. Начну издалека.

Читать на английском и переводить с него я начал практически одновременно, как Райкин – пить, курить и говорить. Как я его осваивал, помню очень смутно. В школе я учил немецкий, старшая сестра – английский, так что учебники в доме были. Был один толстый, с прописями. Открыв его в каком-то довольно раннем детстве, я заметил, что у строчной а левая дуга начинается с самого верхнего кончика правой палочки, в то время как у нашей а он торчит вверх. Это показалось мне исключительно важной особенностью английского языка, прямо-таки его квинтэссенцией. И вот я брал тетрадь в косую линейку, садился и писал – возможно, даже высунув от напряжения язык и сведя глаза максимально к переносице, – выводил: a cat, a rat, a bat, – стараясь, чтобы эти линии обязательно смыкались на самом верху. Иначе, казалось мне, получится не английская «эй», а самая что ни на есть посконная русская «а», и весь процесс обучения пойдет насмарку.

Дальше у меня в памяти провал, хотя как-то я, видимо, все же язык учил. Тем не менее, в институте меня определили в группу для начинающих. Там мы стали разбирать простые тексты на всякие научные темы. Промеж нас, студентов, они носили общее название the above example, поскольку так начинался один абзац в классическом тексте по физике, который учили все, и поскольку в русском прононсе это звучит как, скажем, некий деепричастный оборот. И эти the above examplе я читал довольно свободно. Ну и переводить кое-что помимо них, художественное, тоже пытался, но сейчас не об этом.

Ну а еще лет через десять-пятнадцать у меня стали появляться первые публикации, и хотя язык я знал еще очень плохо, читал на нем немало. Перевел одну книжку, вторую, третью, и мне даже стало иногда мерещиться, что я знаю английский. К этому времени мне уже предлагали разные книжки на перевод, и я обнаружил странную закономерность. Если я начинал читать книгу и мне казалось, что она написана на каком-то странном английском, которого я почти не знаю, - фактически на другом языке, – это обычно значило, что писатель хороший (хоть и не всегда «мой»). Грамматика, конечно, была знакомой, но мало того, что вскрывались новые для меня лексические пласты, – обнаруживался еще какой-то странный, неведомый синтаксический угол зрения, какая-то непонятная манера пользоваться языком, с которой я раньше не сталкивался.

Вы скажете: ну так что же тут странного? Это и называется стиль. Разве не то же самое с русскими писателями? Да нет. В родном языке вы хотя бы знаете девяносто с лишним процентов слов, да и запас прочитанного гораздо больше, так что стиль стилем, а ощущения другого русского при встрече с хорошим незнакомым автором все же не возникает.

А еще лет через десять-пятнадцать это ощущение уже малость подстерлось. Потом почти исчезло, но иногда все же возвращается. Вот с Хелприном опять появилось. И причин может быть две: или я в силу естественной деградации мозга начинаю постепенно прощаться с английским, или он хороший писатель. Можно я выберу вторую?