Еще про беседы о прочитанных книгах.

Литература – уникальный вид искусства (не вся, а та, которая искусство), потому что материалом ей служат слова, а словами мы ежедневно пользуемся в целях обмена информацией и выражения простых эмоций (что, в общем, тоже своего рода информация). Именно поэтому мы в первую очередь ищем в книгах содержания, смысла – а лучше смыслов, да побольше. Что бы мы ни прочли – прозу ли, стихи ли, – все равно срабатывает один и тот же привычный рефлекс, и мы снова и снова садимся все в ту же лужу, опять и опять наступаем на те же грабли и принимаемся обсуждать содержание, сюжет, историю, не обращая внимания на остальное. (Я хорошо вижу это сейчас, когда изучаю работу книжных клубов.) Представьте, что все скульптуры делались бы из ложек, вилок и ножей; вряд ли мы сумели бы любоваться ими, не замечая, что они состоят из столовых приборов, с помощью которых мы каждый день запихиваем себе в рот кусочки пищи. Но слова в книгах ведут себя совсем не так, как в обычной жизни.

Прочитав новую книгу, мы бегаем и кричим: что хотел сказать автор? ЧТО он, сукин сын, хотел сказать? – и сердимся на него за то, что он, так его, перетак и разэтак, не выразился яснее, и втайне досадуем, что он не выдал нам ту самую заветную бумажку, окончательную бумажку, этакую справочку в конце: «Я, Лев Николаич Хрюшкин, хотел сказать своей байдой то-то и то-то, но сразу чё-то коротко не получилось, а зато я теперь подумал, и вот».

Этим объясняется и почти всеобщее пренебрежение к переводу. Кого волнует, какими именно словами и в каком порядке нам рассказывают историю? Главное, чтоб было понятно. Если непонятно – перевод плохой, а понятно – так чего еще надо? Мы тянемся к книге, как алкаш к бутылке: неважно, какого она цвета и формы, плевать, какой у вина букет, лишь бы получить свою дозу С₂Н₅ОН.

Думая об этом, я уже совсем было разочаровался в человечестве, но потом вдруг снова в нем зачаровался, поскольку вспомнил, что сами писатели – настоящие, крутые писатели, а не просто болтуны с языком без костей, – отлично понимают, что нужные слова в нужном порядке нажимают в организме читателя те кнопки, до которых никогда не дотянуться словам случайным. Потому и маются, ища то самое единственное слово, потому и переставляют слова так и сяк, пока не добьются правильного эффекта, потому иногда и пишут свои книги годами, терпеливо выстраивая из своего конструктора прочные и красивые сооружения. Вот в эти тайны писательской архитектуры, музыки, живописи и черт знает чего еще и надо бы проникнуть. А если вам хочется смыслов, пожалуйста, кушайте их с маслом (впрочем, умеренная доза С₂Н₅ОН – тоже неплохая вещь).

Вы скажете: сам себе противоречишь. Разве можно обсуждать словами то, что словами не выразить? Это безнадежное дело – все равно что тащить себя за волосы из болота, как Мюнхгаузен.

Но у него-то получилось, верно?