Ночью, как известно, надо спать. Но иногда не спится и думается (как эти русские глаголы умудряются обходиться без действующего лица – сами себя не спать, сами себя получать и думать?) – думается примерно такое:

Перевод – это искусство имитации, подражания разным писателям. Но и сами писатели учатся писать, подражая тем, кто это уже умеет, – люди просто не знают другого способа научиться чему бы то ни было. Это относится ко всем умельцам, ко всем ремесленникам и художникам как в узком, так и в широком смысле.

Когда в следующий раз будете в Барселоне, зайдите в музей Пикассо. Вы увидите, что его ранние картины вроде «Первого причастия» – это вполне традиционная мазня, и только через десять, пятнадцать, двадцать лет из нее постепенно вылущивается то махровое, голимое пикассо, в котором больше нет ничего человеческого. А ранний Кандинский? Все великие художники когда-то были людьми.

Где-то я вычитал (не у Пинкера ли?), что говорить – привычное для нас занятие; за миллионы лет в нашем мозгу уже проторились все необходимые для этого дорожки. Но писать – занятие абсолютно противоестественное и потому чрезвычайно трудное. Кажется, все мы с детства что-нибудь да пишем. Но если посадить за рояль того, кто не обделен музыкальным слухом и способен терпимо спеть про клен его опавший или что там нынче поют, разве он заиграет сразу не то что как Брубек или Рахманинов, но хотя бы как средненький второкурсник Гнесинки? Все наши школьные сочинения и посты в соцсетях – это чижик-пыжик одним пальцем.

Писателям еще не так тяжело: сначала они подражают другим, потом создают свой стиль и более или менее к нему привыкают. Но переводчикам, навечно застрявшим на инфантильной стадии подражания все новым и новым взрослым, приходится гораздо сложнее. Если у переводчика за работой не идут из ушей тоненькие струйки дыма, это плохой переводчик. Мозг в процессе перевода должен работать натужно, с перебоями, как перегретый двигатель, – но работать. Заглохший мозг скатывается в подстрочник, как шарик в лунку – в ту самую, где уютно лежат мозги опытных товарищей, выдающих на-гора и заподлицо по дюжине и больше страниц в день.

Девяносто процентов правки, которую хороший редактор вносит в продукцию начинающего переводчика, не имеют никакого отношения к авторскому стилю; это просто налаживание приличного русского. Но это совершенно нормально, иначе и быть не может. Так что все эти переживания: ой, я никуда не гожусь, да как же это у меня ничего не выходит, – пустая трата времени и нервов.

Хорошо писать – противоестественно. Но хорошо писать каждый раз по-новому противоестественно вдвойне. Когда улитенок начинает ползти, его бедную маленькую ногу ранят все крошечные камешки и веточки. Но если он ползет и ползет, превозмогая боль, со временем ногу перестает саднить – то ли она грубеет, то ли отрывается от земли. Однако скорость перемещения может увеличиться лишь ненамного. Лучшее, на что переводчик может рассчитывать, – это удел небесного тихохода. Главное – не превратиться в истребитель.

Вот что иногда не спит само себя и думает само себя в глухую майскую ночь.