Непрощённый (рассказ)

Вечерняя служба близилась к концу. Священник по обычаю вышел на исповедь и встал в левом приделе возле аналоя. Большой городской собор с нахмуренными древними сводами словно дремал под чтение канона. Молящихся на первый взгляд было не видно — немногочисленный люд растворился в полумраке трапезной части многовекового храма.

Из темноты отделилась фигура, словно щепа от колонны, и направилась в сторону аналоя на исповедь. То был старик лет восьмидесяти, с твердой походкой, худой, с высушенными руками-палками и лысой головой, отливающей глянцем. Священник кивнул и приготовился слушать, грузно опершись на аналой.

— Дрянь, а не человек, — начал хриплым голосом старик. — И как только таких людей земля носит, сколько лет уже и никакого изменения к лучшему, всё одно — дрянь.

Очереди на исповедь не было, канон читали медленно, батюшка решил не перебивать.

— Даром бы сказать, в молодые годы иначе... но нет, а с годами всё хуже и хуже… — хрипел дед.

Такое самоуничижение продолжалось минут десять и выдавало пропасть скорби о внутренней греховности, так что даже сам священник, принимающий исповедь, отметил для себя, насколько этот умудрённый годами мужчина удивительно научился презирать себя за грехи — такие пощёчины в свой адрес не иначе ведут к глубокому покаянию, — подумал про себя батюшка. Тем временем старик, подкашливая, продолжал:

— Ненависть, понимаете... непрекращающаяся ненависть и вражда, даже морда перекашивается от этой злобы сатанинской, — он изобразил жуткую гримасу на лице и усилил образ скрюченными пальцами у рта, видимо намекая на зубы.

Тем временем мрак в храме усиливался. Хор пел медленно и тихо шестую песнь канона: «В бе́здне грехо́вней валя́яся, неизсле́дную милосе́рдия Твоего́ призыва́ю бе́здну: от тли Бо́же, мя возведи́».

— Что за человек, откуда он взялся, не иначе пришёл обличить меня за мою холодность и отстранённость от покаяния. Всю душу мне расцарапал... Только и делаю, что жалею себя и хвалю, а надо за грехи себя обличать, — думал про себя батюшка.

— Я ей говорю: когда же ты сдохнешь-то, всю жизнь мне испоганила, гадина.

— Стойте… какая гадина, вы сейчас про кого? — будто бы очнувшись, спросил священник.

— Знамо про кого, про старуху мою проклятую, всю жизнь меня мучает, ведьма старая, спасу от неё нет.

— Про какую старуху? — негодующе отозвался батюшка, понимая, что всё это время слушал не покаянное самоуничижение, а жалобу на жену. — На исповеди мы только про себя. Вот у вас лично какие грехи есть?

— У меня нет грехов, — отрапортовал дед, — разве что дурость, что я по молодости с этой змеюкой связался.

Тем временем в храме совсем стемнело. Хор запел ирмос на второй глас: «Богопроти́вное веле́ние беззако́ннующаго мучи́теля высо́к пла́мень вознесло́ есть…»

чрзв[НЕ]важно в VK | MAX | TG