ㅤㅤㅤ៚???
Стены комнаты мерно, почти убаюкивающе вздымались и опадали, словно грудная клетка спящего под землей исполина. Обои, местами истончившиеся до влажного подлеска из переплетенных волокон, источали теплую, пахнущую торфом и ржавчиной росу. Углы бережно укутал пульсирующий мох, в котором ласково копошились бледные корешки, жадно, но нежно врастающие в набухшие вены отеля. Потолок клонился низким, заботливым сводом из пожелтевших ребер, сквозь которые струился тусклый, бархатный болотный свет. Комната дышала сыростью осеннего леса и прелой плотью, мягко пеленая своего единственного жильца.
Впрочем, само понятие статуса здесь давно растаяло, как утренний туман. Владелец ли он? Случайный гость? Или, быть может, дитя, навеки уснувшее в симбиозе с этим местом? Имена и воспоминания осыпались с него тихим шелестом увядающей листвы, обнажая лишь голую, трепетную суть: вытянутую, изящно-изломанную фигуру, намертво, словно в объятиях возлюбленной, сросшуюся с креслом из окаменевшей грибницы.
Его неестественно длинная, многосуставчатая рука грациозно поплыла сквозь вязкий, обволакивающий полумрак. Пальцы, укрытые тонкой березовой берестой, мягко, с пугающей нежностью погрузились в податливую, горячую плоть стены, ласково раздвигая влажные мышечные волокна. С тихим, влажным вздохом он потянул на себя, бережно вытягивая из самой утробы комнаты струны жизней — прозрачные, еще подрагивающие, хранящие чужое тепло. Он любовно, виток за витком, натянул их поверх зияющей пустоты иссохшего древесного капа, усеянного слепыми глазками смолы. Эта пустая оболочка и служила ему гитарой.
Глубокий, тягучий вздох вырвался одновременно из его легких и из темных вентиляционных шахт отеля, пронесясь по коридорам ласковым сквозняком, несущим запах забытых снов.
Пальцы неторопливо, с упоением прошлись по натянутым струнам жизней. Звук, родившийся от прикосновения к обнаженным чужим судьбам, был густым, липким и сладким, как застывающий древесный сок. Музыкант вплетал мелодию в стены, позволяя отелю исповедаться, бережно исторгнуть из себя свою долгую, гноящуюся историю.
Каждый аккорд заставлял комнату сладко и болезненно сжиматься. Мелодия текла по капиллярам здания, мягко впитываясь в перекрытия. Она пела голосами тех, кто когда-либо оставил в этих объятиях часть своей души: где-то на третьем этаже паркет пророс бледными, хрупкими поганками, бережно впитав чужие слезы отчаяния; в подвале заржавевшие трубы гудели в такт низким частотам, убаюкивая предсмертные хрипы пропавших без вести.
Из трещин в полу, плавно извиваясь словно дождевые черви, потянулись скрипичные ключи, причудливо сплетенные из выцветших человеческих волос и тончайших корешков. Деревья за окном — если это действительно было окно, а не затянутая томным бельмом огромная глазница — покорно заскрипели, подхватывая ритм. Их черные ветви с хрустом, но без сопротивления пробили стекло, проникая внутрь и ласково сплетаясь с артериями комнаты в единый, дышащий инструмент.
Музыкант не останавливался. Его музыка не была искусством; она была бесконечным, нежным актом поглощения. Он заботливо перебирал струны жизней, перемалывая человеческую память, потаенные страхи и жгучую боль, чтобы превратить их в гулкий, утробный ритм.
