🗝 #песньсорокопута 💙 #porntober 🗝

Оскар ненавидел стоны Люмьера.

Нет, не так.

Оскар ненавидел стоны Люмьера и то, что они делают с его телом. И был готов на всё, лишь бы заткнуть этот поганый рот, который умел выводить его не то что парой слов – парой несчастных звуков.

Жарко, душно до боли, до дыхания сквозь стиснутые зубы, потому что иначе кажется, что лёгкие заполнит этот тяжёлый и густой, как кисель, воздух, и дышать станет совсем нечем. Страшно сбиться со вздохов, задохнуться, но Оскар, скрестив руки на шее Люмьера, вдавливает его в постель и даёт перестать бояться – нечего бояться, когда дышать совсем не выходит.

Люмьер хрипит, и Оскар ненавидит его хрипы.

В плывущие, подёрнутые мутной дымкой глаза сложно смотреть, но Оскар смотрит и ненавидит.

А ещё вбивается в его тело на пределе собственных возможностей и позволяет взглядом проследить за капелькой пота, соблазнительно скользнувших по ложбинке меж ключиц ниже, к груди.

Он ненавидит взгляд Люмьера, но почему-то продолжает позволять смотреть, продолжает возвращаться в эту комнату, продолжает трахать его, и каждый раз – как в последний. Может, потому что Люмьер сам доводит, сам хочет, чтобы всё, что Оскар даст ему, откликалось ноющей болью в теле ещё пару дней после, если не неделю, чтобы он помнил каждый синяк, каждый момент.

Оскар ненавидит его жадность, а ещё впивается Люмьеру в губы, заставляя его выпустить остатки кислорода из лёгких и не позволяя набрать ещё.

Оскар ненавидит Люмьера, а трахает его так, что кровать под ними скрипит, грозясь сломаться.

Ритмичные толчки заставляют сбиваться в хрипы, тело само собой пытается схватиться за запястья Оскара, чтобы оттянуть их от горла, но руки Люмьера надёжно привязаны к изголовью кровати. Его до боли выгибает от трения внутри, ему кажется, что Оскар явно собрался заставить его запомнить ощущения от члена внутри, чтобы можно было по памяти воспроизвести и рассказать, каково это. Люмьер сжимается изнутри, прописывает Оскару коленом в бок, под рёбра, изгибается под его телом, не способный держать себя на месте и хоть немного контролировать своё тело, хрипит и закрывает глаза.

Сознание медленно плывёт.

Оскар не убирает рук.

Люмьер попросил об этом сам.

Люмьер попросил драть его, пока он не потеряет сознание, и Оскар его просьбу выполнял со всем возможным усердием, зная, что на шее останутся синяки, зная, что горло будет болеть от беспомощных попыток хрипеть, зная, что задница будет гореть от соприкосновения с одеждой и алеть, как после хорошей порки, не отказывал и наслаждался тем, как беспомощно закатываются глаза Люмьера. Дожидается, пока его тело не ослабнет с концами, но не останавливается.

Довести дело до конца.

Обещал, что не остановится – Оскар убирает руки с горла, резким движением разворачивает Люмьера на живот, позволяя его запястьям перекрестится, сминает грубым движением ягодицы и входит внутрь вновь, на всю длину. Нечего было дразнить его чёртовым «не справишься», нечего было намекать – Люмьер знал, что поплатится своей задницей за каждое слово, но не останавливался, даже когда видел искры в глазах Вотермила.

И Оскар не собирается останавливаться сейчас.

Грубо, нещадно, дёргая бессознательное тело за волосы, чтобы дать доступ к кислороду, и продолжая этот самый кислород с каждым толчком выбивать из лёгких, словно не собирался давать очнуться. Хотелось снова сжать эту шею, пометить, добавить синяков – он только впился болезненным укусом, которого давно жаждал, в плечо, одновременно с собственным оргазмом, и вошёл так глубоко, как только позволяло тело, чтобы первым, что почувствует Люмьер, когда очнётся, была его горячая сперма внутри.

Первым и единственным.

Когда головокружение наконец отпускает, Оскар тяжело выдыхает, проверяет лицо Уолдина, а после запускает руку под его тело, ощупывая постель под ним.

Губы растягиваются в дико довольной улыбке.

Люмьеру не стоило говорить, что у Оскара не выйдет довести его до оргазма в бессознательном состоянии. Не стоило, потому что теперь свой спор он проиграл. И за проигрыш определённо поплатится.