Три заметки на полях дискуссии об Эволе, консерватизме и модерне

Андрей Песоцкий написал критическую заметку об Эволе, которая срезонировала как у сторонников традиционализма, так и его критиков. В конце Андрей сослался на мою статью о христианстве и консервативной революции, которая, смею предположить, наряду с рассуждением Максима Велецкого стала отправной точкой для его размышлений.

Ввиду чего позволю себе три комментария.

Первое — моя личная претензия к философии Эволы, какой я её увидел в изложении Д. Моисеева. Эвола мыслит себя элитарием в органическом мире традиции, но на самом деле он — индивидуалист в механическом мире модерна. Ему претит любое современное проявление коллективизма, общности, даже той же традиции. Все это он считает слишком эгалитарным. Но дело в том, что иного общества Эволе просто не дано. Удобная позиция, напоминающая, кстати, современных монархистов: присягать на верность призракам, вроде Традиции или Белого Царя, и на этом основании отрицать иные формы верности (политической, семейной, национальной), релевантные сегодняшнему дню.

Второе замечание касается более широкой темы — консерватизма. Семья — начало политики, домохозяйство — начало экономики, как писал Аристотель.
Исходя из этой аксиомы здравого политического смысла, я убежден, что в полной мере консервативные взгляды могут отстаивать только отцы. Для бездетных и бессемейных (за исключением монашества) это будет лишь игра в консерватизм.

Людям без семьи (или пренебрегающим своей семьей) нечего терять и некому завещать, поэтому они легко прощаются с тем, что есть. Готовые поверить в любые политические авантюры, будь то восстановление кастового общества или тотальное уничтожение старого мира, они ставят на кон все с той степенью решимости, которая попросту непозволительна отцам. Отцы всегда неторопливы в принятии изменений, потому что они знают: их задача — прежде всего сохранить этот мир для своих детей. Да, иногда для того, чтобы сохранить, необходимо изменить, «революция должна быть хранительной». И это то что мы наблюдаем с 22 года. Но это всегда — исключительный случай, и принятие решения об этом случае следует доверять людям, которые несут ответственность за нечто большее, нежели собственная жизнь.

Наконец, о модерне и прогрессе. В XX веке детская смертность снизилась в 20 раз. Сторонник традиции, вероятно, может легко пренебречь этим критерием, ведь прогресс в области здравоохранения совпал с регрессом в области духа (нисколько этого не отрицаю). Но готовы ли принять этот аргумент консерваторы, по крайней мере понятые в том смысле, о котором я написал выше?