Ну и о традиционных ценностях, раз уж намедни указ об их сохранении и укреплении был окончательно подписан.

Много писал о самом понятии «традиционных ценностей» (здесь, здесь и особенно удачно здесь), еще хороший обзор итоговой редакции "Основ..." сделал владыка Савва. Чтобы тему завершить и больше к ней не возвращаться, сделаю несколько итоговых замечаний.

1. Само понятие «традиционных ценностей» перенято из дискурса западных консерваторов-протестантов.

Не верите мне — почитайте интервью религиоведа Дмитрия Узланера: «Идеология "традиционных семейных ценностей" уходит корнями в Америку второй половины ХХ века и возникает именно в контексте культурных войн США. Это идеология американских христианских правых — Джерри Фолуэлла и других. Ее российский извод — не более чем русификация глобального бренда. Традиционная семья — это идеализированная модель американской нуклеарной семьи 1950-х годов: работающий отец, мать-домохозяйка, воспитанные красиво одетые детки, христианская мораль, церковь по воскресеньям. Вся повестка традиционных ценностей — семья как союз мужчины и женщины, борьба с ЛГБТ, борьба с феминизмом, про-лайф, христианская биоэтика и т.д. — это все заимствованные, то есть привнесенные извне, элементы. И происходило это с конца 1980-х годов».

2. И все бы ничего, ведь мы же постоянно говорим, что нужно перенимать лучшие практики наших партнеров и реализовывать их на российской почве. Но в то же время я убежден, что слова — это не просто ярлычки, которые лишь довольно условно обозначают некоторый смысл; слова сами по себе имеют онтологическое измерение.

Так и за понятием «ценности» тянется онтологическое измерение протестантизма: мы не можем знать божественную волю, но мы можем попытаться выразить её с помощью некоторых переменных: труда, удачи, или, например, ценности. Но то, что имеет цену, по умолчанию является изменчивым, относительным. Сегодня у этой традиции одна цена, завтра — совсем другая.

Кстати сказать, вот ровно такое жа рассуждение я слышал от одного религиоведа, который, между прочим, держался патриотических позиций: «Я вас удивлю, — говорил он, — но ценности действительно изменчивы! То, что было ценно для средневекового человека, будет совершенные не ценно для нас». И тем не менее он, этот религиовед, поддерживал принятие указа об утверждении религиозных ценностей.

Если уж мыслить конструктивно, то понятию «ценности» я бы предпочел понятие «блага» (по Маккинтайру) или «идеала», поскольку цена — изменчива, благо же вечно.

3. Наконец, об отношении понятия «ценности» к христианству. Опять же, я убежден, что христианство не имеет цены, т.е. оно бесценно.

Этот тезис имеет два пути развития: либо христианство вовсе ничего не стоит, его можно взять и растоптать, либо же христианство настолько велико, что никакой земною мерою — а цена есть именно что мера — его не измерить. Собственно, оба же этих смысла христианство и предполагает. Причем -- и это самое важное -- одновременно. Христос был предан за тридцать серебряников — по сути своей за бесценок. При этом Христос есть Царь царей и Господь господствующих — тот, кто устанавливает цену всем земным царям, но сам ценой измерен быть не может.

Именно об этом измерении христианства рассуждает Достоевский, настойчиво воспроизводя в своих романах эпизод с «рубкой икон», когда над чем-то неизмеримо великим с демонической легкостью совершается страшный акт вандализма, потому что «могу ведь, могу, кто мне запретит, Господь что ли накажет?». И что слышат такие богоборцы в ответ? «Куда уж тебя, несчастного, больше наказывать…» Обесценивание бесценного, акт десакрализация сакрального и есть самое страшное наказание.

Об этом же, кстати, рассуждает Флоренский в иконостасе: «Икону должно или недооценивать, сравнительно с ходячим позитивистическим полупризнанием, или переоценивать». Переоценивать — то есть выходить за меру, собственно отрицать инструмент оценивания как таковой.

Итак, положи на сакральное цену, не будет преступления, не будет наказания — но не будет и Славы. Что же останется? А останется лишь квазирелигиозная инвентаризация.