Дазай сглотнул.

— В чём же?

— В том, чтобы ты остался без моего внимания, — тихо сказал Чуя и впился в его губы поцелуем. Но это не был тот быстрый, короткий поцелуй, которым они обменивались утром. Это было глубокое, влажное, исследующее движение. Чуя целовал его так, будто хотел запомнить вкус этого дня навсегда.

Дазай выдохнул в поцелуй, его пальцы сами собой вцепились в волосы Чуи, притягивая его ближе. Но Чуя не позволил ему взять инициативу. Он мягко, но настойчиво перехватил запястья Дазая и прижал их над его головой к подушке дивана.

— Лежи смирно, — прошептал Чуя, опуская свои губы к его шее, к тому месту, где бешено бился пульс. — Я хочу сам. Сегодня всё для тебя. Значит, и тобой я займусь сам.

Он целовал ключицы, покусывал кожу, оставляя лёгкие, алые следы, которые словно подписывали каждое прикосновение. Он стянул с плеч Дазая его рубашку, и та соскользнула вниз, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу.

— Чуя… — выдохнул Дазай, изгибаясь навстречу его ладоням. — Ты слишком медленный.

— Я медленный? — усмехнулся Чуя, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Дазая, дразняще близко, но всё ещё недостаточно. — Я тебя весь день балую, так что уж позволь мне продлить это удовольствие.

Он спустился губами по груди, задерживаясь на каждом ребре, на каждом изгибе. Его язык рисовал влажные дорожки, а пальцы расстёгивали пуговицы на брюках Дазая, медленно, почти в такт его участившемуся дыханию. Дазай выгибался, нервно сглатывал, его пальцы, свободные теперь, сжимали волосы Чуи, но он не пытался перехватить контроль. Он просто отдавался, позволяя Чуе вести этот танец.

Чуя остановился, когда его губы оказались у самого низа живота Дазая. Он поднял голову и встретился с ним взглядом. Влажные, тёмные от желания глаза Дазая смотрели на него с такой открытой уязвимостью и доверием, что у Чуи перехватило дыхание.

— Я люблю тебя, — выдохнул Чуя, и в его голосе не было и тени шутки. — Ты у меня самый избалованный, самый невыносимый, самый дорогой. И сегодня ты никуда не денешься от меня.

Он поднялся и, подхватив Дазая на руки, понёс в спальню. Там, в полумраке, пахло их постелью, их домом. Чуя аккуратно опустил его на прохладные простыни, навис сверху, рассматривая каждую чёрточку его лица — от дрожащих ресниц до прикушенных губ.

— Скажи мне, — прошептал Чуя, его руки двигались медленно, уверенно, снимая с Дазая остатки одежды и исследуя каждый сантиметр горячей кожи. — Скажи, что ты мой.

— Я твой, — выдохнул Дазай, его голос сорвался на шёпот. — Всегда. Чуя…

И тогда Чуя перестал сдерживаться. Он целовал его везде, куда мог дотянуться — шею, плечи, грудь, впадинку внизу живота, внутреннюю сторону колена. Он ласкал его с той же тщательностью и нежностью.

Он был внимателен к каждому вздоху, к каждому движению бёдер Дазая, к тому, как он закусывал губу, когда Чуя находил особенно чувствительное место. Его собственное дыхание сбивалось, но он не позволял себе спешить. Каждое прикосновение было выверено, каждое движение — подарок.

Когда они слились воедино, время словно остановилось. Чуя двигался медленно, глубоко, встречаясь с ним взглядом, и в этом молчаливом разговоре было больше смысла, чем в тысяче слов. Он прижимал его к себе, целовал слёзы, выступившие на ресницах Дазая от переполнявших чувств, шептал что-то бессвязное, но такое родное.

— Хорошо? — выдохнул Чуя, вжимаясь лбом в его лоб.

— Идеально, — выдохнул Дазай, обхватывая его ногами за талию, притягивая ближе, глубже. — Не останавливайся…

И Чуя не останавливался. Он дарил ему себя всего — без остатка, без защиты, без привычных масок. Он позволил себе быть уязвимым в этой близости, позволил Дазаю видеть всё: и трепет, и страсть, и ту безграничную нежность, которую он прятал под слоем ворчания и притворного раздражения.