Они гуляли по набережной, ели сахарную вату, которую Дазай умудрился размазать по носу, и Чуя, чертыхаясь, вытирал его салфеткой, но делал это так осторожно, словно стирал пыльцу с крыльев бабочки.

— Хочу в парк аттракционов, — заявил Дазай, когда они проходили мимо сверкающих огней колеса обозрения.

— Там же дети, — фыркнул Чуя.

— Я тоже ребёнок! — ничуть не смутившись, парировал Дазай. — У меня сегодня день рождения, мне можно!

И Чуя снова сдался. Они катались на чёртовом автодроме, где Дазай, забыв о своём росте и возрасте, визжал от восторга. Чуя лишь качал головой, но в уголках его губ пряталась улыбка. Он купил ему огромную игрушечного краба с бантиком, и Дазай носил её под мышкой до самого обеда, периодически наяривая, что это их будущий сын.

Обед был в ресторане с видом на город. Дазай заказал всё самое дорогое, просто чтобы посмотреть, как Чуя бровью дёрнет. Но Чуя не дёргал. Он лишь спокойно кивал официанту и смотрел на Дазая с такой теплотой, что тот даже немного смутился.

— Чего ты так смотришь? — спросил Дазай, ковыряясь в десерте «Наполеон».

— Просто думаю, какой же ты у меня дурак, — беззлобно ответил Чуя, протягивая руку и убирая крошку с его губ. — Но дурак — мой.

Вечером они сидели на крыше их квартиры, укутанные в пледы. Чуя зажёг свечи, которые расставил заранее, и поставил маленький, но невероятно красивый торт, который испёк сам, тайком от Дазая.

— Загадывай желание, — сказал Чуя, пододвигая торт ближе.

Дазай задумался, посмотрел на звёзды, потом перевёл взгляд на Чую — на его взлохмаченные волосы, на родинку под глазом, на то, как он волновался, ожидая, что загадает этот сумасброд.

— Я хочу, — начал Дазай, и его голос стал вдруг тихим и серьёзным, — чтобы ты всегда был рядом. И чтобы ты никогда не переставал меня баловать.

Чуя фыркнул, пряча смущение.

— И так балую, как ненормальный. Дунь в свечи уже.

Дазай дунул, но перед этим, прямо в момент, когда пламя дрогнуло, он чмокнул Чую в нос, перепачкав его в креме. Чуя ахнул, попытался вытереться, но Дазай уже хохотал, откинувшись на спину, глядя в вечернее небо.

Чуя улыбнулся и, не вытирая крем, просто лёг рядом, переплёл их пальцы.

***

Они вернулись домой, когда город за окном уже утонул в глубокой синеве ночи, усеянной редкими, робкими звёздами. Тишина квартиры показалась особенно тёплой после шумного дня. Дазай, всё ещё держа в руках игрушечного краба, прошлёпал босыми ногами в гостиную и упал на диван, вытянув длинные ноги и довольно прикрыв глаза. Он выглядел абсолютно счастливым — уставший, немного пьяный от прогулки и сладкого, и до неприличия расслабленный.

Чуя остановился в проходе, скрестив руки на груди. Он смотрел на это зрелище: растрёпанный Дазай, его рубашка, застёгнутая на две пуговицы из десяти, темные волосы, разметавшиеся по подушке, и эта умиротворённая полуулыбка на бледных губах. Сердце Чуи пропустило удар, а затем забилось ровно и глубоко, наполняясь той тихой, щемящей нежностью, которую он так редко показывал при свете дня.

— Не раздеваясь, решил завалиться? — голос Чуи прозвучал хрипловато, низко, и в нём не было привычной колкости. Было что-то другое — тягучее, зовущее.

Дазай приоткрыл один глаз и томно проворковал:

— Чиби, я устал. Иди сюда, побудь моей грелкой.

Но Чуя не двинулся с места. Он медленно, почти лениво, расстегнул пуговицы на своём пальто и небрежно кинул его на спинку стула. За ним последовала жилетка, галстук он снял особым, отработанным движением, не сводя глаз с Дазая. Каждое его движение было неторопливым, почти гипнотическим.

Дазай перестал улыбаться. Он сел, слегка приподняв брови. В его карих глазах мелькнула искра интереса.

— Чуя? — спросил он, и в голосе проскользнула едва заметная хрипотца.

Чуя подошёл к дивану и, прежде чем Дазай успел что-либо сказать, навис над ним, упёршись руками в спинку дивана по обе стороны от его головы. Он наклонился, заставляя Дазая откинуться назад, и глубоко, медленно вдохнул запах его парфюма, смешанный с сахарной ватой и ветром.

— Ты знаешь, — выдохнул Чуя прямо в его губы, почти касаясь их, — что сегодня я могу тебе отказать только в одном?