Она вздрогнула. Тачихара стоял у её стола, как всегда — немного наклонив голову, словно прислушивался к чему-то внутри себя. В его руках была мятая бумажка. Не письмо, не записка — просто клочок, вырванный из тетради по алгебре. Но за спиной у него висел чехол. Чёрный, потёртый, с отстёгнутым ремешком — тот самый, в котором он всегда носил гитару. Гин видела его сто раз, но почему-то именно сейчас он показался ей важным, как флаг перед боем.

— Посмотри в окно, — сказал он. — Ровно в четыре.

Она хотела спросить «зачем?», но почему-то не спросила. Может, из-за того, как он смотрел — серьёзно, чуть тревожно, как смотрят на часы перед экзаменом. Или из-за того, как свет падал на его плечи, делая волосы золотыми. Или из-за гитары. Определённо из-за гитары. Гин вдруг поняла, что внутри неё что-то ёкнуло — негромко, но отчётливо, как первая нота перед песней.

— Хорошо, — ответила она и удивилась собственному голосу — тихому, почти шёпотному.

Тачихара кивнул и вышел. А Гин осталась сидеть, чувствуя, как в груди разрастается что-то странное, похожее на тот самый сироп, которым пахла весна. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и думала только об одном: гитара. Он взял её с собой. Он никогда не брал гитару просто так.

Весь день она ловила себя на мысли, что поглядывает на часы. На математике — два раза. На литературе — три. В столовой, когда ела рисовый шарик, ей показалось, что стрелка застыла намертво. Она даже потрогала циферблат — нет, идёт, просто очень медленно. Но в голове уже играла мелодия. Какая-то незнакомая, но настойчивая — она её сочиняла сама, нервно и сбивчиво, как пульс.

В три сорок пять она уже стояла у того же окна. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что увидит. Может, он что-то напишет мелом на асфальте? Или принесёт воздушного змея? Гин чувствовала себя глупо, но не могла уйти. За спиной у неё всё ещё висел в воздухе образ чёрного чехла. Она знала, что Тачихара играет — слышала разговоры, видела, как он иногда перебирал струны в пустом классе после уроков. Но чтобы он играл для неё? Эта мысль казалась нереальной и одновременно единственно возможной.

В три пятьдесят пять она приоткрыла створку. Ветер ворвался в класс, принёс запах цветущей сакуры — за школой как раз росла старая, растрёпанная, но упрямая яблоня, похожая на неё, Гин. Белые лепестки закружились в воздухе, и один упал прямо на её тетрадь, на тот самый рисунок ветки. Гин не стала его смахивать. Пусть лежит. Как знак.

И ровно в четыре — она видела это по секундной стрелке — внизу, на школьном дворе, появился Тачихара. Он стоял прямо под её окном, задирая голову, и в руках у него была гитара. Чёрная, поцарапанная на корпусе — она знала эту царапину, он рассказывал, что уронил инструмент, когда бежал на первый урок в седьмом классе. Теперь эта царапина казалась ей самой красивой деталью на свете. Пальцы Тачихары дрожали, когда он поправлял ремень. Гин видела, как он глубоко вдохнул — и провёл ладонью по струнам.

А потом он запел.

Голос его был низким, хрипловатым, и гитара не заглушала его — она дышала вместе с ним, выдыхая каждое слово наружу. И слова эти были не про сакуру и не про ветер. Они были про неё. Про Гин.

«Каждый сантиметр, каждый край души и тела —
Всё, что пожелаешь, выбирай, всё, что ты хотела...»

Он смотрел прямо в её окно, и струны под его пальцами звучали то отчаянно, то нежно. Гин чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё переворачивается. Она не разбирала смысл каждой строчки. Она вообще не пыталась понять, о чём именно он поёт. Ей было всё равно. Потому что главное она поняла сразу, с первых аккордов, с первого взгляда, который он бросил на её окно:

Тачихара признавался ей в любви.

Вот так. Открыто. На весь школьный двор. Глядя снизу вверх, с гитарой в руках, под лепестками сакуры. Он пел не о чём-то абстрактном — он пел о том, как она для него важна. И Гин не нужны были словари и толкования. Она просто слушала его голос и знала: этот мальчик любит её.

«Ты так красива, невыносимо
Рядом с тобою быть нелюбимым...»