Про токсичную дружбу, буллинг в школе и когда вместе невыносимо, а врозь еще хуже.
В такие дни она становилась рассеянно-ласковой. Плюхалась рядом на скамейку, подлезала под руку, даже если он читал учебник, ложилась к нему на колени, выдыхала длинно, устало — от ее дыхания, теплого и влажного, даже под колючими форменными брюками кожа покрывалась мурашками.
— Кролик, меня все заебали, — жаловалась она.
Алгербраические формулы теряли четкость и путались строчки, и переплет становился скользким в вспотевших руках, и больших трудов стоило не уронить учебник ей на голову — хотя может быть, от этого и прояснилось бы чего в бедовой ее голове.
Он глотал, сухо и нервно, и сжимал учебник крепче, и притворялся, что сидит один — или что сидит нормально, и разговор между ними совершенно нормальный. Но скула у нее была покрасневшая, с тонкой царапиной — такие, он с недавних времен знал, оставляют острые женские ногти.
— И кто эти все на этот раз? — спрашивал он, уже зная, что не получит ответа.
Она не говорила — стукачи все позорники, Кроличек, — только ворчала недовольно, и устраивалась ниже, удобнее, прижималась теснее, не замечая, как он деревенеет, никогда, никогда не обращая внимания на приличия. Он закатывал глаза и оправлял ей задравшуюся юбку — слишком короткую и без того, а чувство вины снова сжимало ему сердце, оставляя царапины не хуже тех, что краснели на ее щеке.
Из-за него, опять из-за него.
— Говорил тебе, не ввязывайся в драки.
— Не я же их начинаю.
Вечно были виноваты все, кроме нее.