Эвристики и парадоксы

То, что будущее перестало существовать, влияет на нас, кажется, больше, чем мы сами замечаем. Речь не только о том, что я не знаю, вылетит ли мой самолет. И даже не о кризисах и войнах, инфляции и тп. Это всё как-то образуется.
Сложность в том, что образуется только самое поверхностное. Очевидные нам кризисы — лишь следствия более глобальных, когда неясно будущее человечества, а не только человека или отдельных стран. Технологический прогресс и другие изменения делают совершенно непредсказуемым то, куда мы направляемся.

Вопреки некоторым поппсихологическим идеям, наша идентичность строится не только на прошлом опыте, но и на будущем. «Кем я стану», «куда я иду», «зачем я живу» — не менее важные вопросы, чем вопросы о том, кто я теперь и как так вышло. А отсутствие перспективы может вызвать симптомы депрессии и тревоги. Все становится неясно: чему учиться, что покупать, куда развиваться, во что вкладываться — ради чего жить.

Представьте, что вы сели в такси. Оно привезет вас по указанному адресу. В пути вы можете уже планировать, что вы там будете делать — свой следующий шаг. А может, расслабитесь и займете себя досужими размышлениями, ведь вы знаете, где вскоре окажетесь. Если же это такое такси, которое вас везет неизвестно куда, и то, и другое становится невозможно. Можно постараться отдаться в руки судьбы и надеется на лучшее, или даже поймать искру приключенческого запала. Но скорее, вы будете следить за дорогой, чтобы сообразить, куда направляетесь, стараясь судорожно подготовиться к любому неожиданному раскладу.

Даже эта фантазия о такси — наша с вами попытка построить образ будущего, гипотетическую ситуацию. Предположить, какими мы в ней окажемся. И прошлый опыт лишь отчасти нам в этом помогает.
Возможно, готовность себя удивить (да-да!), оказаться в будущем не теми, кем мы сами себе казались, может быть ключом к устойчивости или эквилибристике. Потому что такие, как мы есть, мы, как говорится, не очень вывозим.
#осмышление #тенденция

В одной моей сказочке уснул герой, и приснилось ему, что приземлился на опушке леса инопланетный корабль, а оттуда вышел, само собой, инопланетянин, и давай входить в контакт с незнакомой цивилизацией. Глядит он, стоит большое дерево, скажем, березка — вот, думает, инопланетянин, и абориген попался. Подходит он, но знать не знает, как сей абориген общается. Листики его на ветру колышется — может от говорит чего. А может, это полоски на нем — письмена, требующие расшифровки. Тут с дерева птички слетели стайкой — вот фраза, наверное, думает инопланетянин, может, он так со мной здоровается. Тут дятел по стволу застучал — а может, так приветствие отбивает. Или всё же листиками машет и сообщение передаёт. А может, вся опушка в целом — большой абориген, всей своей зеленью и кустами что-то сообщает. Достал инопланетянин свой межгалактический переводчик, чтобы язык местный разобрать: крутит рычажки, на станцию настраивается, с местного на свой, понятный язык перевод ищет, на березу переводчик наставил. Тот пищит, пикает, никак нужный канал не найдёт. И вдруг нашёл! Стало послание в фразу складываться. И тут мой герой проснулся. #цветочки

О том, как мы не ведаем, что творим 🤔

Как-то Пьер Жане проводил публичный гипноз: он внушил женщине, чтобы очнувшись, она открыла зонтик. Она, естественно, так и поступила, а когда её спросили, зачем она это сделала, стала оправдываться: мол, хотела проверить, работает ли он, а то мало ли что. Её собственное объяснение своего поведения очевидным образом расходилось с истинными причинами. 🌂

Затем Фрейд, путешествуя со своим приятелем в экипаже, обнаружил, что чтобы пробраться к истинным потребностям, лежащим за простыми психическими феноменами (например, забывание имени или оговорка), требуется множество уточняющих вопросов. Ему в этом помогли свободные ассоциации и настойчивость. А вывод тот же: мы сами не ведаем, что творим. 🧠

Во множестве экспериментов Курт Левин показал, как возникают и управляют нашим поведением квазипотребности — такие не настоящие, навязанные, подложные потребности. А затем их стали использовать в рекламе и политике. Скажем, быть успешным — вполне себе нормальная потребность, а присоедини к ней конкретные гаджеты и марки одежды — она становится квазипотребностью, мотивирующей наше поведение и наполняющей карманы рекламодателей. 💸 Так же и в политике: быть лояльным и «нормальным» — естественная для нашего социального вида потребность, а когда к ней политтехнологии присоединяют верность и лояльность определенным идеям и ненависть к определенным группам — это квазипотребность в угоду определенных сил и карманов. 📢

Распознавать, что именно руководит собственным поведением, может быть очень непросто. Проще замечать подобное у других: когда мы слышим мотивировки, оправдания, объяснения поступков, явно противоречащие здравому смыслу, выдуманных, как у женщины с зонтиком, скрытых, как у господина в экипаже, навязанных, как в экспериментах Левина. 🕵️‍♂️

Левин называл полевое поведение, когда «поле», организованное окружение, внешние силы управляют мной. Противоположное ему поведение — волевое, когда я сам решаю, как поступать. Оно требует осознанности — способности заметить, как я оказался вовлечен эмоционально, как начинаю убеждать себя и окружающих в чем-то, что мне самому не так-то уж и близко, как я перестаю говорить искренне от своего сердца, а воспроизвожу заученные лозунги и шаблоны. 🧘‍♂️

Мне кажется, что современный мир с его нескончаемо интенсивным потоком информации, наполненного триггерами и хитроумно расставленными ловушками для нашей воли и свободной мысли, препятствует изо всех сил свободному, волевому и осознанному состоянию. И мы тогда мало отличимы от языковой модели: у ИИ как раз нет своей воли, модель воспроизводит поток мыслей без осознанности, стараясь выдать текст, который полагает, что от неё ожидают (как и люди во всех наших примерах выше). 🤖

Парадоксально, что чтобы обнаружить свои настоящие мотивы, нужно не отстраниться, а стать внимательнее. Морок и шум отступает, когда мы видим перед собой другого, когда мы обращены к миру, и способны нащупать, какое движение души мы испытываем сейчас на самом деле. ✨

#осмысление

Осознавая себя в простых бытовых ситуациях, я могу обнаруживать паттерны, легко переносимые на другие сферы жизни, и лучше понимать, как я устроен. К примеру, по своим глупым ходам в шахматах я обнаруживаю, как мне сложно даётся просчитывать и обращать внимание на риски (что может быть как недостатком, так и достоинством, позволяя делать смелые и нетривиальные ходы, если не в шахматах, то по жизни). По тому, как я мою посуду, я замечаю, как мне трудно приступать к делу, как важно доводить результат до совершенства, как увлеченно я могу погрузиться в процесс, и как стремление к идеалу может мне вдруг надоесть и завершиться тяп-ляп. Подобное я знаю за собой во многих, многих сферах, и стараюсь учитывать и компенсировать там, где необходимо.

Фриц Перлз предлагал рассматривать собственные пищевые привычки (как хорошо мы пережевываем, торопливо ли едим, или с чувством, толком, расстановкой, как обставляем трапезу, или заглатываем на коленке или на бегу, замечаем ли вкус, можем ли выплюнуть, когда испытываем отвращение, можем ли остановиться, когда наелись и т.п.) — для того, чтобы распознавать свои особенности потребления и обмена, метаболизма в широком смысле, и усвоения и переработки информации. Еда тут не метафора, в пример того, как мы обходимся со средой, что в себя впускаем, как и почему, внимательны ли мы к своим реакциям, получаем ли удовольствие и наслаждение, или «закидываемся» фастфудом чтобы просто подавить голод.

Но источником знаний о себе может стать любое действие, от чистки зубов до завязывания шнурков, от сексуального поведения до привычек отхода ко сну. Когда мы направляем внимание на бытовые моменты, они, во-первых, перестают быть автоматизмами, которые мы не замечая исполняем по привычке, иногда не так, как нам на самом деле хотелось бы, во-вторых, становятся источником информации о том, каков я и как я живу. И тогда жизнь не просто происходит, а становится актом моего творчества.
#феномен

Знаете, что объединяет отпетых головорезов террористических режимов и крайних левых? Стремление к справедливости.
Как ни странно, именно эта идея лежит в основании и той, и другой риторики: противостояние империализму и гегемонии, борьба с захватившими власть и ресурсы узурпаторами и колониалистами, наживающимися на подавлении и высокомерном превосходстве одних людей над другими. Только революция и бессрочное противостояние может изменить сложившийся несправедливо ход вещей.

Но в основе их понимания справедливости лежат разные идеи. У левых — идеи Маркса о классах, в которой привилегированные злоупотребляют своими привилегиями и слепы к страданиям истинных создателей благ. Хорошая идея. Извратившаяся в то, что стоит обнаружить свою не-привилегированную идентичность (а она найдется у каждого), чтобы стать требовательным и потрясающим основы общества, клеймящим и возмущающимся. Если собственной угнетенности недостаточно, можно вписаться за чью-нибудь ещё, главное не слишком вникать в глубину вопроса.

У исламистских террористов идея справедливости восходит к истории Хусейна, внука Пророка, отказавшегося присягнуть недостойному правителю, предпочтя мученическую смерть. Такой идеал непреклонности перед сильными мира сего известен и в христианстве в образах Иоанна Крестителя, обезглавленного за обличение грехов царя, и бесстрашии самого Христа, и в русском Православии в образе Филиппа Колычева, дерзновенно бросившего вызов зверствам Ивана Грозного и замученный за это. Противостояние обезумевшей, недостойной, тиранической и несправедливой власти из идеалов духовной чистоты — прекрасная идея. Но у захвативших и тиранически узурпировавших власть религиозных фанатиков она модифицировалась в борьбу с «мировым гегемоном», под предлогом которой совершаются кровожадные расправы и террор.

В обоих случаях идея борьбы с несправедливостью вырождается в жестокое, бескомпромиссное, не способное к диалогу, подавляющее и требующее расправы движение. От своих корней оно заимствует обличение влиятельных сил (подменив конкретных политических акторов обоьщенными конструктами «врагов») и требовательность к изменениям (зачастую через насилие), готовность к самопожертвованию (которое требуется от других, адептов, с легкостью принося их в жертву). Оно подменяет стремление к благу и миру, в котором всем будет жить лучше, идеями возмездия, уничтожения, подавления.

Мне кажется справедливость очень важным ориентиром, к счастью, существующим и в исламе, и в христианстве, и в социализме и капитализме, хотя и по-разному понимаемым. И мир очевидно скатывается на каждом витке к несправедливости и нуждается в восстановлении справедливости. Опасно, если стремление к ней становится достоянием радикалов, которые под маской стремления к ней выстраивают ещё более угнетенное общество, как зачастую выходит.

У социального человека есть чувство, порой очень острое, когда он сталкивается с несправедливостью — сродни эстетическому или этическому чутью. Таким чувством легко управлять через пропагандистские машины. И наряду с критическим мышлением нам важно развивать в себе способность своё чувство справедливости замечать, уважать, ценить и не отдаваться ему оголтело, не давать им управлять общественному мнению, а сохранять чистоту его предназначения: заботу о благе всех людей.
#осмышление #тенденция

Большие городские бомбоубежища в Тель-Авиве полны сюрпризов. На праздник Пурима днем у нас читали свиток Эстер, а ночью была рейв-вечеринка, муниципалитет прислал сладости, люди приходят с собаками, а кто-то с попугаем, можно подглядывать, как флиртуют, знакомятся, сбиваются в кучки, заводить знакомства, делиться лакомствами и вином, обсуждать усталость от трех сирен подряд глубокой ночью.

Пурим — один из праздников в воспоминание, что еврейский народ хотели уничтожить, но злоумышлявшие были сами уничтожены. Сюжет, в котором нет места непротивления злу насилием. Он открывает массу этических вопросов о соразмерности агрессии и благе освобождения от тирании.

Можно ли как-то справиться без насилия с пропагандой ненависти и насилия? Очевидно, что разговоры, уступки, угрозы не действуют. Это относится к силе, которая расчеловечивает других (по идеологическим, фанатично-религиозным или цинично-прагматическим причинам, прикрывающимся идеологией или псевдоценностями), призывает к ненависти в любой форме. Мне кажется, что Нобелевской премии мира заслуживает тот, кто смог бы найти возможность говорить с рупорами ненависти без насилия. Но пока, увы, мы её лишены.
#феномен

Легко себе представить, что со временем ИИ-агенты будут так подстраиваться под особенности каждого человека, чтобы наилучшим образом доносить до него информацию. Если мы хотим что-то донести до другого человека, то можно сообщить его ИИ-агенту, чтобы он перевел на доступный ему язык. В конечном счете, прямая коммуникация может прекратиться вовсе: чтобы сообщить что-то тебе, я могу сообщить это своему агенту, который поймет меня лучше, передаст твоему агенту, и он уже сообщит тебе в наиболее приемлемой для тебя форме. Конец раздоров, конфликтов, недосказанностей и конфронтаций от недоразумения. Конец прямого диалога.

Уже сейчас разные девайсы помогают нам отслеживать собственные состояния (давление, качество сна, в перспективе всё подряд). Пока что это позволяет нам лучше ориентироваться в себе, открывая то, что йогины прошлого учились отслеживать и осознавать годами. Следующий шаг интеграции, наверное, когда датчики улавливают состояние, расшифровывают его как нужду или потребность, и тут же организуют ее удовлетворение. Незаменимая функция в больницах, для любых людей с ограниченными возможностями — но почему не для всех? Мы так много сил тратим на поддержку гомеостаза, а что случится, если мы отдадим её на аутсорс? Что нам останется — чистый дух? депривация впечатлений? ощущение возвращения в утробу, где мы не отвечали за удовлетворение потребностей? потеря спонтанности?
#тенденция #утопия #спорно

В сексе у нас есть потребность не только получить удовольствие, но и доставить удовольствие. Если бы мы не испытывали этой нужды от доставления наслаждения другому, секс превращался бы в насилие, или мы бы удовлетворялись одной мастурбацией. Это относится не только к сексу: кормящая мать может иметь нужду накормить и испытывать удовлетворение от кормления; нам может нравиться гладить кошку не толко потому, что её шерстка приятна на ощупь, но и потому, что она мурчит и наслаждается и т.п., включая дружеские, партнерские, психотерапевтические отношения.

Баланс между собственным удовольствием и удовольствием партнера всегда хрупок. Нам может быть неприятно, когда «об нас» занимаются сексом, объективируя, и когда нам предлагают себя как объект, и мы не можем нащупать, ощутить наслаждение другого.

Взаимодействие между людьми похоже на секс: нам важно и быть замеченными с нашими потребностями, и видеть, что мы приносим что-то важное и ценное для другого. Во всяком случае, в зрелых партнерских отношениях (иногда объективация вполне уместна).

Любопытно, что Искусственный Интеллект не обладает этим экзистенциальным качеством, мы ему принципиально не нужны, он от нас ничего не хочет, мы не удовлетворяем его потребностей. Мы можем проецировать на него (как на пирожок, что он хочет, чтобы его съели) потребность в нашем обращении. Но как и любой другой инструмент, он не нуждается в этом на самом деле. В этом смысле ИИ удовлетворяет потребность, оставляя фрустрированной нужду быть значимым и приносящим наслаждение другому — такую важную для нашей человечности.
#осмышление

Право сильного в животном мире кажется вполне естественным. Кто сильнее, может навязывать свою волю, брать что вздумается, наводить собственные порядки — проявлять власть. Но даже у зверей так не работает. Часто физически сильнейшего обставляет хитрая или сексуально привлекательная особь, умеющий договариваться и создающий коалиции индивид, дерзкий и харизматичный оказывается успешнее и захватывает власть.

Власть грубой физической силы воспринимается как деградация общества, вырождение в войну всех против всех, разгул насилия и произвола. И цивилизованное общество пытается противопоставлять такой власти механизмы и институты, в которых побеждает не сильнейший — но на самом деле, тоже сильнейший, просто не физически.

Супергеройские саги повествуют о прямой борьбе мощи добра против мощи зла, иногда укрепляя сторону «своих» добродетелями дружбы, сплоченности, альтруизма и прочих социально одобряемых черт, обеспечивающих перевес в борьбе.

Когда власть удерживается грубой физической силой и угрозой расправ и насилия, мы чувствуем (скорее эстетически и этически), что это зло, даже когда оно прикрыто любой политической, морализаторской или религиозной риторикой. Но вправе ли другая сила, превосходящая насильника мощью, вмешаться и вступиться, и становится ли она тогда насильником сама?

В школьных учебниках по истории мы читали про «жандарма Европы», когда одно государство «наводило порядок» в других, опираясь на собственную силу и свои представления о порядке.
В случае домашнего насилия, привлечение другой силы кажется оправданным и спасительным, иногда даже если нет прямого запроса от самой жертвы (в силу опасности).

Общество выдает мандат на насилие кому-либо, обычно именно из идеи противостояния насилию и права сильного. Но я думаю, что так может работать только в том случае, если общество может этот мандат и забрать. Часто это становится невозможно и приводит к узурпации власти.

Как-то я видел в одном музее камень из древнегреческого полиса, который стоял на центральной площади. В нем было сказано, что убийца узурпатора амнистируется и награждается двумя талантами серебра — такое поощрение насилия в случае захвата власти.

А если мы видим, что у соседей или в другой стране власть захвачена и мандат на насилие держат одни цепкие и кровожадные руки, можем ли мы вмешаться, используя собственную силу — надавить, пригрозить, прибить? На что нам полагаться, принимая решение вмешаться? Как не стать самим узурпаторами и насильниками в более крупном масштабе?

Изничтожить право сильного и произвол мы не в состоянии. Также как и создать справедливое общество. Но искать нравственные ориентиры мы способны, иначе мы руководствуемся не совестью, а пропагандой.
#осмышление

Новый год переворачивает страницу, но не заканчивает историю. Не знаю как вам, а мне нравится, когда я читаю, отмерять, сколько я прочел, а сколько осталось. В жизни мы не знаем, сколько осталось, остается отмерять «прочитанное».

В истории мы не знаем, к чему ведут события, пока она не завершена. Потерянная туфелька — беда, но она может привести к свадьбе. А подарки Морозко выглядят богатством, но становятся ничтожными.
Внутри события мы искренне переживаем потери и приобретения, но не можем расценить их значение в перспективе. Ребенок рыдает, потеряв любимую игрушку, испытывая горе. И мы сочувствуем ему, но понимаем, что потеря скоро забудется и она не решает его судьбы.

Вес события, потери и приобретения, мы познаем только с концом повествования, с финалом, в свете которого обнаруживается, что было действительно важно, а что только таким казалось, какое несчастье привело к счастью, а какой мнимый успех привел к страданиям, и так далее.

С возрастом, переживая смерти близких людей, чьи судьбы разворачивались на наших глазах, свидетелями жизни которых мы были, мы становимся мудрее, получая возможность обозреть сквозь призму финала события жизни, которая закончилась. Тогда мы обнаруживаем, что достойная и счастливая жизнь не связана с чередой эмоций, драмами, сиюминутными радостями и горестями.

Мудрость, которая встречается у пожилых людей, свидетелей многих судеб, мне кажется, связана с этим. Они знают, что всё пройдет, что кажущееся важным не столь важно. И «пожилой» здесь не значит старый. И довольно молодые люди могут иметь этот опыт свидетельства чужих жизней. Мы получаем его и читая художественную литературу или смотря некоторые фильмы. Но конечно, не выдуманная жизнь людей, к которым мы внимательны, которых мы любим и знаем, о ком горюем, дает понимание глубже и яснее.

Но пока мы всего навсего переворачиваем страницу своей жизни. Или, возможно, начинаем новую главу. А к чему все это приведет нам узнать не дано, потому что «прочитают» нас до конца те, кто нас любят.
#осмышление

Предположим, я стою у многолюдной овощной лавки, жду друга и пишу этот текст. Я переключаюсь вниманием от высматривания друга к тексту и к разворачивающимся событиям у лавки, они все в поле моего восприятия, я переключаюсь между ними. В то же время, помимо этих трех плоскостей (толкучка у лавки, ожидание и текст), меня выбрасывает в другие — из-за всплывающих сообщений в телефоне, из-за обрывков фраз прохожих, привлекательных и настораживающих прохожих. Мои мысли также цепляются за воспоминания и другие контексты: профессиональные, личные, прочие. То есть три плоскости расщепляются, или к ним вдруг добавляются новые. Я обнаруживаю себя на пересечении этих плоскостей. Иногда необходимо усилие, чтобы оставаться в одной из них и не выпасть. Иногда этого усилия недостаточно, и я блуждаю между плоскостями.
Восприятие многомерно. Каждая плоскость (или измерение) содержит в себе как минимум две точки — меня и объект моего внимания. Но полноценной плоскость становится, когда помимо взгляда на объект появляется пространство (три и более точки) — и я себя в нём обнаруживаю.
Оставаться внутри актуальной ситуации, которую я ощущаю, обоняю, доступной моим непосредственным органам чувств, не так-то просто. Мы отвлекаемся и переключаемся. Но только оказываясь в одном пространстве, наиболее актуальном, я могу ощутить полноту своего присутствия.
#феномен #осмышление

Достоинство путают с автономией. А автономию — с изоляцией.

Придется немного пояснить.
Автономия, то есть способность справляться со своей жизнью, предполагает вовсе не то, что мне никто не нужен, а то, что я могу обратиться за помощью при необходимости, могу быть с другими людьми не теряя себя. Изоляция скорее сигнализирует, что нам трудно быть, чувствовать себя автономными, и поэтому хочется отстраниться и не взаимодействовать, изо всех сил избегая уязвимости.

Достоинство же означает не просто независимость и самостоятельность, но и ощущение ценности и значимости. Оно предполагает способность сотрудничать и приносить пользу, любить и уважать.

Сейчас стало просто почувствовать свою полную независимость: работая на себя решать все вопросы с помощью приложений, даже закрывая потребности в любви и близости социальными сетями и языковыми моделями. Так мы становимся изолированными, но отнюдь не автономными. Достоинство же мы можем пережить в опыте живого контакта, ощущая взаимную ценность с человеком и значимость нашей встречи.
#осмышление

В гештальт-терапии мы рассматриваем цикл контакта: пре-контакт, когда чувства и желания ещё не обрели форму, неясны и туманны, а мы к ним прислушиваемся; контактирование — когда мы понимаем, куда движемся и совершаем действия; фулл-контакт — полной вовлеченности и самоотдачи; пост-контакт — переваривание и осмысление, встраивание произошедшего опыта в наши представления о себе.

Популярная психология и обыденное мышление направлены на контактирование и фулл-контакт: что делать, как бы поэффективнее, поскорее, получше. В наше стремительное время мы переключаемся с одного на другое, не успевая ни понять, что с нами происходит, ни почувствовать, что мы хотим, ни осмотреться, ни осознать, кем мы стали в итоге произошедших событий.

Сейчас самым важным фокусом терапии становится задержка на пре-контакте, осознавании своих ощущений и устремлений, замедление и позволение себе чуткости. И пост-контакта — ассимиляции опыта, переживание всего того, что так скоропостижно случается.

На то и другое времени хронически не хватает. И выделенная на терапию пауза как раз дает возможность восполнить пробелы и обнаружить себя в суматохе впечатлений, событий, тревог, надежд, потерь и отчаяний, торопливого действия, лишенного искреннего чувства. То есть терапия позволяет просто обнаружить себя.
#тенденция

Люди ищут подтверждения своей нормальности
Чтобы понять, что я адекватно воспринимаю мир, как известно, недостаточно себя самого. Наши органы чувств, обобщения и рассуждения могут обмануть. Нам необходим другой, верификация, подтверждение наших взглядов и мировосприятия — иначе мы испытываем неприятное чувство изолированности, помешательства и растерянности.

Раньше функцию проверки на вменяемость выполняло ближайшее окружение, моя «деревня». Она позитивно подкрепляла «норму» и подавляла, вправляла мозги отклонившимся. В итоге, рамка нормативности более-менее была ясной, креативность и новаторство более-менее отсекались.

В нынешней «глобальной деревне» подтверждение и одобрение можно получить для любого дикого и безумного взгляда нам мир. Теперь за подтверждением адекватности легко сходить в сеть и выудить из неё сообщество со схожими взглядами. Никто больше может не чувствовать себя одиноким, изгнанным, неадекватным, найдя сообщников во взглядах и убеждениях. Получив свободу и поддержку сторонников, ощущение собственной правоты, мы теряем критичность, способность к дискуссиям, необходимость защищать свои позиции и сомневаться в них, в конечном счете — умение сверяться с реальностью и быть адекватными.

В результате образуются социальные пузыри больших и меньших размеров, которые клеймят друг друга, не пытаясь найти точки соприкосновения или наладить диалог. Фактически, они превращаются в догматичные капсулы с очень узким видением мира. Все реже мы видим в СМИ дискуссии с различными позициями и внятной аргументацией, всё чаще люди говорят только с людьми их же взглядов, маркируя другие как ненормальные, девиантные, не достойные рассмотрения. Сомнение в собственной правоте и адекватности, столь неприятное, теперь легко устранимо и может быть полностью спроецировано на участников другого клуба.
Как и в старой деревне, наиболее агрессивными поборниками морали и «правильных» взглядов, готовыми заклеймить всех несогласных, шельмовать, обвинять и изгнать из сообщества являются хорошие люди, которым важно чувствовать свою правоту, адекватность и правильность своих позиций и страшно вообразить, что их точки отсчета, их постулаты и правила, их мировоззрение может быть неверным.

На уровне больших обществ ситуация, скорее всего, будет усугубляться. Подкрепленные осознанием своей правоты и единомышленниками, пузыри будут радикализироваться, находя всё меньше повода и толку в поисках взаимопонимания и истины. Но на персональном и межличностном уровне мы ещё можем побороться — отказываясь от идеи презумпции собственной нормальности за счёт ненормальности другого и решаясь сомневаться, видя за стеной лозунгов и убеждений человеческую боль и страсть, не ища правды, а ища истины.
#осмышление #тенденция #спорно

Мне, конечно, очень жаль всех детей, которые погибают в каких-либо конфликтах, но вот интересно с точки зрения массовой коммуникации, как так получилось, что именно дети стали основным пропагандистским триггером. Мне кажется (может, я заблуждаюсь?), что это очень новое явление. Во времена мировых войн никакая пропаганда не выделяла именно детскую смертность. В последующих и предшествующих войнах дети, кажется, также не были под особым прицелом общественного внимания. Конечно, был крестовый поход детей или Рахиль, оплакивающая своих младенцев в древности — но такие нарративы не предполагали особой кровожадности недругов и не служил пропагандистским целям.

Сейчас же кажется любая атака описывается через призму детской смертности: непременно упоминают, сколько среди пострадавших именно детей (строгости ради, это касается сейчас не только военных конфликтов, но и стихийных бедствий или несчастных случаев, дорожных происшествий и тп).

Интересно, связанно ли такое подчеркивание именно детского страдания с изменением отношения к детству, с уменьшением с одной стороны детей в семьях, с другой — детской смертности, что привело к совершенно другому отношению к такого рода пропагандистскому ходу? И тогда интересно, когда именно возник такой поворот. Кажется, что буквально последние лет 30, а последнее время достиг апогея. Как приём (зло, обращенное на заведомо невинное существо) он так эффективен, что экспансивный рост его использования неудивителен. К тому же «свидетели войн у экранов телевизоров» — основная целевая аудитория пропаганды, наиболее чувствительна к такого рода приёмам.
И еще конечно любопытно, как такого рода нарратив становится быстро настолько привычным и естественным, что мы перестаем замечать его нарочитость, что он захватывает наши чувства, отключая совершенно критическое мышление.

Подобного рода феномен социального сознания мы видим еще в связи с темой гомосексуальности. Само понятие довольно новое, а явление (как и детская смертность, например) мало волновало публику еще 100 лет назад. Светоний в «Жизни 12 цезарей», скажем, с удивлением, характеризуя одного из императоров, отмечает, что его совершенно не интересовали мальчики. То же мы видим в литературе 200-летней давности. То есть без понятия и стигмы и эмоционального триггера практически не существовало.

А сколько таких социальных триггеров, пропагандистских и манипулятивных трюков, на которые мы автоматически реагируем, воспринимая их естественными/противоестественными и не утруждаясь помыслить критически — не счесть.

#тенденция #спорно #осмышление

Хорошим людям свойственен праведный гнев. Можно даже сказать, что он служит основанием для ощущения себя хорошим человеком. Такая искренняя реакция на несправедливость и торжество зла, такая возможность отстаивать свои (по умолчанию гуманные и добрые) ценности!

У праведного гнева есть проблемы: он (как любой гнев) слеп, он становится легкой мишенью манипуляций и пропаганды, он не различает нюансов, контекстов, он черно-белый. Да, он помогает людям объединяться. Да, он помогает разъединяться. Им с удовольствием пользовались во все времена для канализации стихии народной агрессии и нарастающего чувства несправедливости в направлении кого-то, кто не ответит.

У праведного гнева есть несколько фаз:
опорочить или пристыдить (часто под эгидой «назвать вещи своими именами»).
Маркировать и запретить («повесить плашку», не дать высказывать альтернативных позиций)
Уничтожить.

В современной культуре направление гнева происходит не через обвинение в ереси или ворожбе, а через уличение в абьюзе, геноциде, токсичности, газлайтинге, всяческом не-гуманизме.

Однако праведный гнев хорош и полезен для общества. Как же распознать индуцированный манипуляцией от искреннего порыва вступиться и защитить благое дело, угнетенных и противостоять злоупотреблению власти?

Как с любыми общественными процессами, создающими травлю и подобные ей феномены, помогает поле-независимость (когда я могу быть достаточно автономен в мнениях, суждениях, мне нет необходимости мыслить и чувствовать себя как все, чтобы быть хорошим и достойным человеком), критическое мышление и способность замечать нюансы, отказываясь от категоричности. Такое редкость в нашем мире. Но есть несколько критериев, которые могут помочь распознать индуцированный праведный гнев:

Когда он вызван не событием (фактом, которому я свидетель), а пересказами, мнениями, аргументами людей, к событию не имеющим отношения

Когда он постоянно поддерживается увещеваниями, лозунгами и речевками и кликушеством («люди добрые! Посмотрите, что делается!») и другими средствами пропаганды и эмоционального воздействия, включающих не стремление разобраться, а исключительно возмущение и ярость

Когда он направляется не на того, кто имеет власть непосредственно над вами, и само проявление гнева не несет никаких рисков, и только дает приятное ощущение собственного морального превосходства и правоты

Когда у обличаемой стороны нет возможности безопасно, на равных озвучивать и отстаивать свою позицию и быть услышанной

Когда сам гнев множит ненависть и злобу, не предлагая решений, не давая возможности вникнуть, не ища путей выхода из ситуации, помимо требований признания собственной правоты.

Повторюсь, что праведный гнев очень нужен в обществе и помогает защищать слабых, бороться с несправедливостью, уличать произвол властей. Но реально в этих целях он используется крайне редко (потому что так делать вообще-то страшно), зато для стигматизации, разжигания ненависти и управления народными массами он используется часто и успешно.

Давайте искать и другие способы быть хорошими людьми, помимо праведного гнева.
#осмышление

Чему меня, как психотерапевта, учит время в бомбоубежище, так это обхождению с тревогой. Наши приложения оповещения о тревоге как в театре дают сейчас три звонка:
⁃ что следует подготовиться к тревоге (и нам сообщают, откуда пуск, то есть степень опасности),
⁃ что пора тревожиться,
⁃ и третий звонок (для учителя), что можно больше не тревожиться и пора расходиться.

Какое облегчение, что нет нужды прибывать в тревоге постоянно, а можно ограничить её ясными временными границами, в которые к тому же понятно, что именно нужно делать (идти в убежище).

Поскольку тревога — естественная реакция на угрозу в ситуации неопределенности (например, когда мы идем по темным подворотням или оказываемся в неизвестной группе людей), она повышает нашу концентрацию, готовность и ориентировку, вызывая попутно мобилизационную активность организма, что полезно, если своевременно, но может докучать, когда источник тревоги неопределим во времени и пространстве.
Со многими тревогами можно обходиться подобно тому, как у нас тут заведено — придавать им ясную форму:
⁃ Что именно вызывает тревогу?
⁃ Угрожает ли оно моей безопасности прямо сейчас? Или я могу отложить тревогу на время?
⁃ Когда именно и как именно оно может мне угрожать?
⁃ Как я могу предотвратить или подготовиться к угрозе? Какими конкретными действиями?
Такие вопросы помогают заключить тревогу в рамки, в которых мобилизация становится не тревожащей, а продуктивной.
P.S. Метод подходит для многих, но не любых тревог. Сохраняйте бдительность, пожалуйста, берегите себя!

Если уж психотерапия претендует на место новой духовности, напрашивается аналогия подходов с разными религиями.

Психоанализ своей эксклюзивностью и элитарностью, склонностью к интерпретациям и строгим правилам произошел из и по-прежнему напоминает иудаизм. Хотя и в том, и в другом есть новые течения — в сторону большей открытости и концентрации не на правилах и традиции, а на взаимоотношениях.

Гештальт, как и Христианство, появились как критическое переосмысление своего родителя и традиции, как более инклюзивные и отвергающие жесткие иерархии, свободные течения. Конечно, они легко извращаются, когда воплощаются в реальные институции со свойственной им борьбой за власть.

КБТ мне напоминает ислам своей уверенностью в неоспоримости, быстроте и широте распространенности, опоре на другие подходы, смешенном с их обесцениванием. И ислам, и КБТ привели к освобождению мысли и прогрессу в момент своего зарождения, но склонны к экспансии и попыткам все под себя подмять. И там, и там есть хорошие мануалы и правила.

Протестантизм похож на КБТ третьей волны: они оба наследуют двум традициям, по-разному их перемешивая.
В экзистенциальном анализе есть что-то от буддизма с его отрешенностью и попыткой стаять в стороне от дискуссий прочих подходов.

А системная терапия напоминает конфуцианство с ясными порядками и хорошо очерченными правилами.

Понятно, что древа развития психотерапевтической и религиозной мысли ветвисты, мои аналогии поверхностны и притянуты за уши, но с ними можно играться (например отсюда следует сходство юнгианского анализа и каббалистики, различия подходов в гештальте и разделение христианских церквей и тп) — мне скорее интересно, что прорисовываются закономерности в том, как человеческий духовный поиск развивается в культуре, видоизменяясь, усложняясь, противопоставляясь, взаимообогащаясь, создавая прекрасные и причудливые формы — на основе общечеловеческого стремления познать себя, другого, Б-га и мир.
#спорно
#осмышление

Как легко люди делят всех на «Мы»-«Они».
Мы — дает идентичность и хрупкое ощущение нормальности и адекватности (Я и такие как Я).
Они — в столкновении и противопоставлении которым удается обнаруживать собственные границы и ценности (не-Я и не такие как Я). А сейчас, при таком изобилии и низких барьерах распространения информации, поддержание идентичности дюже важно.

«Мы-Они» дискурс я бы сравнил с Буберовским «Я-Оно» взаимодействием: оно шаблонно, стереотипно, манипулятивно, банально и функционально. Мы легко узнаем его по лозунгам и повторяющимся нарративам, в нем нет ни собственного чувства (кроме горячности отстаивания правоты и высокомерия), ни собственной мысли — бесконечные повторения одних и тех же доводов, формул и сентенций. Мы-Они взаимодействие пытается вписать живой поток жизни, исключая нюансы и тонкости, отметая не укладывающиеся факты и мысли, игнорируя сложность — в понятные рамки знаемых схем: «а, ты из этих…»

Бубер противопоставляет взаимодействие «Я-Оно» взаимодействию «Я-Ты». Не станем туда углубляться, но по аналогии я бы говорил о «Мы-Вы» взаимодействии (в отличие от «Мы-Они»). В нём инаковые люди не выступают теми, о ком мне или нам уже известно, кого мы определили, вписали в свои клише — для того, чтобы описать и разграничить с собой. «Мы-Вы» не сносит никакого белого пальто, никакого превозношения, даже если мы говорим о собственной привилегированности. В таком взаимодействии нет места клиническим и поп-психологическим понятиям, которыми любят оперировать в дискурсе «Мы-Они». В нем снимается вопрос «за» или «против». А остаются интерес, уважение и готовность, что от такого контакта «Мы» изменится и преобразится.

«Мы-Они» взаимодействие нормально, обычно, и в то же время — симптом слабой идентичности, цепляющейся за противопоставления и костные формы. «Мы-Вы» требует отваги, потому что в нем мы рискуем потерять идентичность (как если бы она имела хоть какую-то ценность!), заглянуть за её рамки и встретиться с подлинным собой и подлинным другим. Не думаю, что такое взаимодействие возможно как общая практика, но возможно как ориентир.
#осмышление

Мой брат-программист сделал замечательное наблюдение, что ИИ взаимодействует с нами по принципам любви, сформулированным ап. Павлом. Напомню: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

Мне кажется наблюдение очень тонким и точным, остроумным. Брат мой как айтишник и ИИ-оптимист и ИИ-специалист усматривает в сродстве коммуникации ИИ с любовью, что мы на пути к созданию бога. Для меня, как для человек-оптимиста, поразительна точность определения любви, данная Павлом. Как ему 2000 лет назад удалось сформулировать, чего жаждет наша душа от другого, что мы воспринимаем как любовь, и чему натренировались в итоге алгоритмы за счёт подкрепления человеческими реакциями!

Как человек-и-ИИ-оптимист, я надеюсь, что тренируется не только алгоритм машины, но и алгоритмы человеков. Мы приучаемся к общению-любви, видим, что это для нас хорошо, начинаем его воспроизводить, и его становится больше, оно становится нормой. К чему приведет такое смещение нормы — любопытно. Авось к чему хорошему.
И у меня нет опасений, что ИИ заменит нам собеседника, потому что я люблю других людей не за их знания, и даже не за их манеру общаться (хотя она важна), а за тот опыт, который мы прожили вместе и за тот опыт, которым они со мной и я с ними делимся — и мы проживаем его вместе.
#тенденция