В его «Преображении» мы видим на нижней половине в бесноватом отроке, отчаявшихся вожатых, беспомощно перепуганных учениках отражение вечного изначального страдания, единой основы мира: «иллюзия» здесь — отражение вечного противоречия, отца всех вещей. И вот из этой иллюзии подымается, как некий аромат амброзии, новый, подобный видению, иллюзорный мир, невидимый для тех, кто внизу пленен первой иллюзией, — сияющее парение в чистейшем блаженстве и безболезненном созерцании широко открытых лучащихся глаз. Здесь перед нашими взорами в высшей символике искусства предстает аполлоновский мир красоты и его подпочва, страшная мудрость Силена, и мы интуицией понимаем их взаимную необходимость. Аполлон же, со своей стороны, выступает перед нами как обожествление principii individuationis, в котором только и находит свое разрешение вечно достигаемая задача Первоединого — его спасение через иллюзию: возвышенными жестами он указывает нам на необходимость всего этого мира мук, дабы под его давлением каждая отдельная личность стремилась к созданию спасительного видения и затем, погруженная в созерцание его, спокойно держалась средь моря на своем утлом челне.
То есть нижняя часть картины (бесноватый отрок, вожатые, перепуганные ученики, рис. 2-4) — о дионисийском начале, хаосе и изначальном страдании бытия.
А верхняя часть картины (Иисус Христос, рис. 5) — аполлоническая «иллюзия из иллюзии», порядок и спасение от ужасов нижней части.